...

Я только начал, и продвигается чтение очень медленно из-за недостатка времени. Но речь, слог, стиль и мне очень нравятся.

Пять ночей, вплоть до субботы, Сергей Иванович малевал декорацию.

Ночь она сохла.

К утру он ее повесил и никуда не пошел – все равно сегодня занятия по рисунку и вечером должен быть концерт.

ОНА пришла в три часа дня. Открылась дверь, и вместе с боем часов на
Спасской башне (так ему показалось, а на самом деле это билось его
сердце) появился тонкий силуэт, бледное лицо. Серые глаза вдруг
вспыхнули:

– Боже! Какое чудо! Усадьба! Пруд! Сирень!

Она снимала варежки, пальто, а сама все смотрела на декорацию Сережи, не в
силах оторвать от нее своих небольших сияющих глаз. Она была похожа
теперь на какой-то из портретов Тернера – нежное продолговатое лицо, нос
с небольшой горбинкой, туманный взгляд...

– Я вас буду писать, – вдруг произнес он те самые слова, которые приходят на ум каждому
художнику, которому надо приударить за девушкой.

Он же, схоронив тещу, теперь терпеливо дожидался, пока умрет жена. Почему-то он знал, что она
умрет и освободит его, и готовился к этому очень активно: вел здоровый
спортивный образ жизни, занимался по утрам бегом, баловался даже гирями,
ел все только по системе и при этом успевал много работать и дослужился
до завотделом, ездил по заграницам — и все ждал. Его избранница,
хорошенькая пухлая блондинка, мечта каждого мужчины и чуть ли не Мэрилин
Монро, работала у него прямо под боком и иногда выезжала с ним в
командировки, и там-то и начиналась настоящая жизнь: рестораны,
гостиницы, прогулки и покупки, симпозиумы и экскурсии. Как он тосковал
по ночам, вернувшись из рая в ад, в теплое, небогатое гнездо, где
клубилась громоздкая, неповоротливая семейная жизнь, где болели, сходили
с ума и бесновались дети, мешая сосредоточиться, и их надо было
усмирять, и дело доходило до ремня, после чего отец чувствовал себя еще
более униженным и оскорбленным; жена сама кричала на детей, жена не
успевала ничего, еле поворачивалась, в доме, как полагается в каждом
порядочном семействе, жили еще кошка и собака, и кошка хрипло вопила по
ночам, когда приходило ее время, а маленькая собака лаяла на каждое
пришествие лифта, и именно ночами отцу этой семьи приходилось особенно
несладко: он лежал в своей постели и, погружаясь в тоскливые мечты,
жаждал тепла, покоя, прелести, исходящих от его незаконной подруги в
период командировок, — в остальное время блондинку тоже доставала жизнь,
муж и свекровь буквально садились ей на шею, свекровь заставляла по
субботам скрести всю квартиру вплоть до протирки кафеля в ванной
аммиачным спиртом! Муж напивался и не пускал бедную на служебные
вечеринки, на дни рождения и т. п., всегда скандалил перед
командировками, подозревал, они вдвоем со свекровью сжимали ее, как
Сцилла и Харибда, и, кроме этого, они еще и скандалили между собой, муж и
его мать. Свекровь донимала бедную блондинку, почему ее муж никогда не
закусывает и вообще мало ест, даже это ей ставилось в вину! Блондинка на
работе жаловалась вскользь, была потаенная и ничего не вываливала ему
прямо в морду, как это делала жена. Бывают же такие женщины, думал,
разметавшись на постели, одинокий муж, а за стенкой приплакивали и
вскрикивали во сне его дети, мальчик и девочка, и храпела его
жена-сердечница, все более старая и все более любящая. Вот уж уму
непостижимо, как она, старая старуха сорока с гаком лет, его любила и
ему угождала! Она-то, похоже, и вообще никогда не верила в то, что он ее
любит, что этот шикарный, с седыми висками мужчина — ее муж, и вечно
тушевалась и отказывалась с ним ходить куда-либо вдвоем. Шила себе
платья сама по единому незатейливому фасону, длинные и мешковатые, чтобы
скрыть полноту и латаные чулки, на которые вечно не хватало денег. На
языке многочисленных гостей и родни это называлось «одеваться скромно и
со вкусом», гости приваливали толпами на все праздники, обожали ее
пироги, пышки и салаты — это были всё ее гости, ее однокашники,
сверстники, родственники — они помнили ее молодой, симпатичной, с
ямочками, с толстой косой и не замечали, что она уже не та, уже погасла.

И вот вам красавец, и вот вам красавица, и финал такой, что красавец выгнан из дома женой с битьем
морды, причем это он бил и сломал жене зуб, а произошло это потому, что
жена узнала об аборте юной ученицы, ученица сама звонила с целью отбить и
бесстрашно встречалась с матроной. А матроне это было на руку, у нее
оказался школьный друг, который потом тут же сразу вошел в семью,
надстроил над домом в деревне второй этаж, художник и золотые руки, в
свою очередь жена которого с тремя детьми долго жила, это все знали, с
одним еще художником-халтурщиком и богачом, и в конце концов
художник-бедняк был сманен бывшей школьной любовью (женой нашего
красавца) и стал строить себе мастерскую в деревне уже на основе ее
семейного дома, такие дела. Все устроилось, таким образом.

Когда на старинном лондонском кладбище находят убитую молодую женщину, инспектор Томас Линли вынужден прервать свой бессрочный отпуск и
вернуться в Скотленд-Ярд. Команда детективов, проработавшая с ним много
лет, не доверяет своему новому шефу - самоуверенной и амбициозной
Изабелле Ардери, которая не может наладить контакт с подчиненными.
Расследование этого убийства с самого начала идет трудно, потому что
любые факты, противоречащие версии Ардери, отвергаются, а личная
инициатива детективов подавляется. Особенно страдает от этого сержант
Барбара Хейверс, у которой, как всегда, есть собственная версия. Она
убеждена, что следы убийцы нужно искать в британском заповеднике
Нью-Форест, откуда убитая приехала в Лондон. Барбара и не подозревает,
что вскоре они вместе с Линли откроют ужасную тайну, которая потрясет
многих... Впервые на русском языке!

Знал это заранее, все знал, столько раз заходил уже в подобные лавки — дома и во всех городах, куда приезжал больше чем на пару часов. Было в
них какое-то необъяснимое притяжение. Всякий раз даешь себе слово не
тратить время и деньги на ерунду, но не успеешь оглянуться, как уже
сидишь в облезлом плюшевом кресле, в глазах рябит от разноцветных пятен
«под импрессионизм», на тебя таращатся глиняные ангелы, тонконогие куклы
с вдовьими лицами, деревянные коты и тряпичные зайцы, разглядываешь
самодельные открытки и блокноты под вкрадчивый шепот продавщицы: «Совсем
недорого, уникальная авторская работа, единственный экземпляр». И
уходишь потом с пухлым свертком, перебирая в уме имена друзей и коллег:
кому можно будет это подарить? Клянешься себе: больше никогда, — и
заранее знаешь, что нарушишь этот обет прежде, чем пропоет петух — и
хорошо, если только трижды.

— Честно говоря, я уже давно выбрала, — призналась она. — Как-то сразу стало ясно, что вот эта — ваша. И протянула ему тонкостенную керамическую чашку. Довольно вместительную, совсем простую, лаконичной цилиндрической формы,
зеленую снаружи, светло-шоколадную внутри, явно не самую красивую в
лавке. Однако, взяв ее в руки, сразу понял: надо же, и правда моя вещь.
Очень легкая, немного шершавая, с идеально гладкой ручкой, прохладная и
одновременно теплая, словно заранее, авансом нагрелась от кофе, который
будет налит в нее когда-нибудь потом — завтра утром, неделю спустя,
через год.