Но есть одна вещь, которая ее действительно мучает — это торт. Он вызывает у нее жгучее чувство стыда, и она ничего не может с этим поделать. Это всего лишь сахар, мука и яйца; неизбежное несовершенство — часть очарования самодельного торта. Она это понимает, прекрасно понимает. И тем не менее она надеялась на что-то более прекрасное и значительное, чем то, что вышло, несмотря на безупречную поверхность и аккуратную надпись. Она хотела бы (нельзя этого не признать) испечь такой торт, который фактически бы представлял воплощенную мечту об идеальном торте, торте, который дарит вам безусловное и глубокое ощущение уюта и щедрости. Она хотела бы сделать торт, исцеляющий от печали, пусть ненадолго. Она хотела бы создать что-то замечательное, что-то такое, что было бы признано выдающимся даже теми, кто не испытывает лично к ней никакой симпатии. Но ее постигла неудача. И ее это мучает — смешно было бы притворяться, что это не так. Что со мной происходит? — думает она.
Пишу сюда, потому что точно выяснилось: сначала надо было прочитать роман Вулф, а потом книгу Каннингема! Теперь стало понятно, что Каннингем переписал роман Вулф, как если бы Кларисса прожила другую жизнь. В романе Вулф описывается один день из жизни добропорядочной миссис Дэллоуэй. Вечером в ее доме прием, и она занята организацией праздника: покупает цветы таким же роскошным июньским днем. В этот день ей предстоит встреча со старым другом, когда-то он был ее возлюбленным, но она предпочла ему своего мужа. Неожиданно на прием приходит ее давняя подруга Салли- сейчас у нее пятеро детей, она богата и помогает мужу в бизнесе. Сюжетную линию самоубийства вследствие депрессии в ткань романа вводит и Вулф, но у Каннингема она больше нужна по сюжету. В общем, Каннингем пытается доказать, что если откликаться на призывы души и идти на поводу внутренней свободы, жизнь будет интереснее и в 52 года можно оглянуться назад и не особо сожалеть, даже если понимаешь, что когда-то у тебя был острый момент счастья, а ты этого не заметила и отпустила. У Каннингема Кларисса имеет любимую работу, любимую Салли, друзей. В принципе, мне идея понятна и близка, за исключением однополой любви, но у Каннигема, видимо, это один из элементов внутренней свободы. Финальный вечер Клариссы в романе Вульф попросту скучен. А финальный вечер Клариссы в романе Каннингема вообще не состоялся, но все выглядит гораздо оптимистичнее.
Прелестная история о буднях и праздниках частных детективов, написанная от лица собаки Чета. Чет- смешной беспородный пес с ушами разного цвета- напарник и друг частного детектива Берни Литтла. Оба заняты важным делом - пропала 15- летняя Мэдисон Шамбли. Расследование довольно динамичное, оба героя принимают в нем активное участие. Что не понравилось- русский след. Что понравилось- никто не хочет общаться с частным детективом, но произносятся слова" Пропала пятнадцатилетняя девочка", и все помогают. Понятно, что автор смотрел К-9, но все равно хорошо.
Мы сидели в гостиной: Берни — на диване, пристроив на коленях лэптоп, я — в кресле с мягкой обивкой, положив раненую ногу на подушку. По телевизору шла «Собака Баскервилей». Этот фильм я видел столько раз, что и не сосчитать (если кто не знает, считаю я до двух; раз и два — например, я и Берни), однако неизменно восхищаюсь воем знаменитой собаки, повергавшим в ужас всех людей в округе. Вот если бы я тоже умел выть, как она! Эй, а может быть, и умею? Надо попробовать. — Чет, уймись, пожалуйста. Как только показывают эту сцену, тебе обязательно надо вставить свой аккомпанемент!
Людям жутко нравится ловить кайф. Они накачиваются спиртным, курят всякую гадость, глотают таблетки и даже втыкают в себя иголки — всего этого мы с Берни навидались вдоволь. Однако смысл их действий от меня всегда ускользал, и я долго мучился вопросом: что такое кайф? А потом меня осенило. Что нравится мне больше всего в мире? Ехать рядом с Берни в «порше», далеко-далеко и долго-долго. Сидишь на высоком переднем сиденье, встречный ветер расплющивает морду, а окружающие предметы и запахи — особенно запахи — проносятся мимо так быстро, что не успеваешь их все уловить. Движение, скорость, наплыв эмоций, экстаз! Я тоже кое-что понимаю в кайфе, испытывал его много раз.
На Альционе задумали коллективно прочитать и обменяться мнениями по поводу книги Ричарда Адамса "Обитатели холмов". Там можно будет писать только с 17 августа- все еще пока читают. Мне книга понравилась- героический эпос из жизни кроликов. И, несмотря на то, что кролики у Адамса вполне себе обычные животные- в отличие, например, от очеловеченных животных в романе "Ветер в ивах"- они все равно наделены человеческими чувствами и переживаниями.
Я заинтересовалась биографией автора.
Ричард Джордж Адамс (англ. Richard George Adams, род. 9 мая 1920, Ньюбери, Беркшир) — английский писатель. В 1940—1946 годах Р. Адамс служил в британской армии; участник Второй мировой войны. В 1948 году он поступил в Оксфордский университет, где изучал новейшую историю и литературу. В период с 1948 по 1974 год работал чиновником министерства местного управления (ставшего позднее министерством защиты окружающей среды). После выхода его бестселлеров Обитатели холмов и Шардик Р. Адамс оставил работу в министерстве, стал профессиональным писателем и переехал на остров Мэн (в связи с более благоприятным там налогообложением). Р. Адамс является президентом Королевского общества по защите животных от жестокого обращения; баллотируясь на выборах как независимый кандидат-консерватор, Адамс выступал за запрет в Англии охоты на лис и за права животных. Рассказывая об истории создания своего первого, известнейшего романа, Р. Адамс говорил, что он возник из историй про кроликов, сочинённых и рассказанных им своим дочерям Джулиет и Розамунд во время частых поездок на выходные из их лондонской квартиры «на природу» в маленький домик На Холмах, к юго-западу от британской столицы. Вначале они на ходу сочинялись и рассказывались, позднее Р. Адамс стал их записывать. В 1972 году за роман «Обитатели холмов» Ричард Адамс получил медаль Карнеги. Жил в городке Уайтчёрч, недалеко от родного города Адамса. Умер 24 декабря 2016 года, в возрасте 96 лет.
«Обитатели холмов» начался с истории, которую Ричард Адамс рассказал своим дочерям, Джульет и Розамунде, во время долгой автомобильной поездки. В последующих интервью Адамс вспоминал, что «начал рассказывать историю о кроликах… импровизируя на ходу, так же, как мы отвлеченно думаем за рулем». В качестве основы повествования писатель взял реальные события, произошедшие с ним в 1944 году во время битвы за Остербек в Голландии. История очень понравилась детям, и они стали просить о продолжении. Адамс решил перенести историю на бумагу и спустя восемь месяцев книга, посвященная обеим дочерям, была готова.
Джульет и Розамунде, в память о дороге на Стратфорд-на-Эйвоне
Роман назван в честь реально существующего холма на севере Хэмпшира, недалеко от места, где вырос Адамс.
В различных переводах на русский язык роман имеет названия: «На Уотершипском холме», «Корабельный холм», «Удивительные приключения кроликов», «Великое путешествие кроликов».
Чем привлекает роман. Прекрасный язык- поэтичные описания природы, быта кроликов, чудесные сказочные притчи, прямо кроличья Гайавата. Или, скорее, Одиссея, ведь кролики отправляются в беспримерный поход, требующий от них мужества и стойкости. В кроличьих притчах я узнаю проделки Братца Кролика из сказок дядюшки Римуса. Например, в той, когда мифический герой Эль- Ахрайрах избавляется от навязанного ему фискала и ябеды Гафсы.
Наступил вечер следующего дня. Все утро скрывавшиеся в тени северные склоны Уотершипского холма ненадолго осветились лучами заходящего солнца, а потом опустились сумерки. Отвесная скала, шириною не больше шестисот футов, поднималась от узкой полоски деревьев вертикально вверх на три тысячи футов и завершалась пологим склоном. Сильный и мягкий свет обволакивал золотом траву, кусты тиса, утесника и низкорослый терновник. Казалось, свет, ленивый, спокойный, льется с вершины склона. А внизу, в траве и в кустах — в этом густом лесу, исхоженном жучками, пауками и охотницами до них — землеройками, — свет плясал, будто ветер, и от этого все двигалось и вертелось. Красные лучи бежали от травинки к травинке, вспыхивали на мгновение на членистых крылышках, тянулись от тоненьких ног длиннющими тенями, высвечивая на каждом клочке голой земли мириады пылинок. В потеплевшем к вечеру воздухе жужжали, пищали, гудели, скрипели, звенели насекомые. А еще громче — во всяком случае никак не тише — звучали голоса вьюрков, коноплянок и зеленушек. Над холмом в благоухающем воздухе вились и щебетали жаворонки. Отсюда открывался вид на замершие долины, на синюю даль, где над крышами взлетали дымки и вспыхивали на мгновение отблески стекол. Еще дальше, внизу, лежали зеленые пшеничные поля, ровные пастбища, на которых паслись лошади, а за ними темнела полоска зеленого леса. Вечер взбудоражил и его заросли, но с такой высоты они казались неподвижными, а голоса терялись в пустынных далях.
Особенность книги- язык кроликов, который, впрочем, начинаешь быстро понимать. Хлессиль, на-Фрита, силфли, торн, аусла. Перевод их в очень подробных и симпатичных примечаниях. По поводу особенностей поведения кроликов Адамс использовал книгу Локли "Частная жизнь кроликов", може быть, поэтому все выглядит так достоверно.
Я в неоплатном долгу перед мистером Р. М. Локли за сведения о кроликах и их поведении, почерпнутые мной в его замечательной книге «Частная жизнь кролика». Каждый, кто хочет получить дополнительную информацию о миграции годовалых особей, о подбородочной железе, о жевательных гранулах, о том, что происходит при перенаселении участков, где водятся кролики, о рассасывании уже оплодотворенных эмбрионов, о способности самцов кроликов сражаться с горностаями и о прочих особенностях жизни длинноухих, должен прочитать эту великолепную книгу.
Кроме прочего, есть карта- по ней легко ориентироваться.
В книге автором использованы прекрасные эпиграфы ко всем главам- просто прекрасные! Шекспир, Достоевский, Клаузевиц, Грэм... И даже если они выглядят смешно по контрасту с тем, что применены к описанию жизни кроликов, они вполне отвечают героическому содержанию этой жизни. Все мы- создания Божьи, и жизнь каждого существа ценна сама по себе. Иногда в книге бывают жестокие моменты, и я до сих пор жалею ту молоденькую крольчиху из Эфрафы, которая надеялась на то, что сможет вырастить крольчат в далеком новом доме на холмах, расскажет им сказки в большой уютной норе, увидит рассвет над холмами...
И конечно, книга не состоялась бы без ее прекрасных героев: прекрасного главаря Ореха, замечательного воина Шишака, маленького Пятика, который затеял все переселение, моего любимого кролика Чернички, который умеет придумывать чудесные вещи, и всех их друзей, мудрой крольчихи Хизентли, и друга кроликов птицы-поморника Кехаара. И особенно я рада за людей, в лице Люси и доктора они поддержали мою веру в человечество и в его доброту! А то так и остались бы в памяти только тем, что прикармливали доверчивых кроликов и убивали их проволочными капканами и сетями. Вообще, когда я разобралась с картой, я поняла, что все это время, когда кролики искали себе дом, отбивали крольчих в Эфрафе, сплавлялись на лодке по реке- люди все время были рядом, и им совсем не трудно было бы помочь Ореху и его друзьям! Мне кажется, я теперь внимательнее буду смотреть под ноги. Спасибо, мистер Адамс!
Ну и в конце, там, где эпилог. Жизнь кроликов недолгая. Ореху повезло, и он прожил довольно длинную, по кроличьим меркам, жизнь. И уходя, переживает за тех, кто остается. Ну, без слез тут нельзя.
Однажды в марте холодным ветреным утром — я не помню точно, какая по счету тогда начиналась весна, — Орех лежал в своей норе и дремал, время от времени просыпаясь. В последние дни выходил он редко, потому что и слышал и бегал теперь неважно. Ему что-то снилось — то ли дождь, то ли цветы бузины, — и вдруг он проснулся и понял, что рядом с ним кто-то есть. Орех решил, что это, наверное, кто-то из молодых пришел попросить совета. Чужого часовые в тоннеле просто не пропустили бы. "Пустяки", — подумал Орех, приподнял голову и спросил вслух: — Ты хотел поговорить со мной? — Да, я для этого и пришел, — сказал кролик. — Ты ведь меня знаешь, правда? — Да, конечно, — ответил Орех, понадеявшись, что вот-вот вспомнит, кто это. И тут в темноте норы он заметил, что кончики ушей у гостя слегка светятся серебром. — Да, милорд, — сказал он. — Да, я знаю, кто ты. — Ты устал, — начал гость, — но я могу помочь тебе. Я пришел спросить, не хочешь ли ты послужить в моей аусле. Все у нас будут рады, а тебе непременно понравится. Если ты готов, можно отправиться сейчас же. И они прошли мимо молодых постовых, которые не обратили на чужака ни малейшего внимания. Сияло солнце, и, несмотря на холод, на силфли выбежало несколько кроликов. Они грызли весеннюю травку, спрятавшись под обрывом от ветра. Орех подумал, что тело теперь ему вряд ли понадобится, а потому оставил его лежать на краю канавы, но потом на минутку остановился, чтобы взглянуть на своих, и не сразу привык к странному чувству, будто от него исходят неиссякаемые сила и мощь, которые тотчас же устремились к гладким, здоровым телам молодых кроликов. — Не беспокойся о них, — произнес его спутник. — У них все будет хорошо. И у них, и у тысяч таких, как они. Пойдем, я покажу тебе. Одним мощным прыжком он взлетел на вершину обрыва. Орех следом. Вместе они побежали все дальше и дальше, через лес, где как раз расцветали первые примулы.
Они прошли вдоль изгороди, но не нашли своего жилища, потому что городок за это' время вырос и нор в поле и на обрыве стало намного больше. По пути они остановились поболтать с молодыми симпатичными кроликами и крольчихами, которые устроились под цветущим кустом бузины. „Нам нужен Вербейник, — сказал Проказник. — Вы не знаете, где он живет?“ „Никогда про такого не слышали, — ответил один из них. — А вы уверены, что он наш?“ „Если он жив, то где-то здесь, — отозвался Проказник. — Но неужели вы никогда не слышали о капитане Вербейнике! Он командовал ауслой во время сражения“. „Какого еще сражения?“ — спросил другой юнец. „Сражения с королем Дарзином“, — ответил Проказник. „Ну ты даешь, старик, — проворчал кролик. — Это сражение было, когда я еще и на свет не родился“. „А разве ты не знаешь тогдашних капитанов?“ — поинтересовался Проказник. „Я же вместе с ними не помер, — проворчал тот. — Что? Неужели и этот старик с белыми усами тоже из них? Что, по-твоему, мы должны знать?“ „То, что они сделали“, — сказал Проказник. „Ты шутишь, старик? Все давно кончилось. И к нам не имеет ни малейшего отношения“. „Если этот Вербейник дрался с королем… как там его зовут? — это его дело, — произнесла одна из крольчих. — И нас не касается, так ведь?“ „Война — чрезвычайно безнравственное занятие, — заявила другая. — Просто позор. Если бы никто не дрался“ не было бы никаких войн. Но старикам этого не понять». «Мой отец там был, — сказал второй кролик. — Иногда и он начинает что-нибудь вспоминать. Я тогда сразу быстренько сматываюсь. „Они сделали то, мы сделали се“ и прочая дребедень. Просто воротит от всего этого — честное слово. Бедный старикашка, он, наверное, и сам хотел бы все забыть. Да и выдумал он половину». «Сэр, если вы подождете немного, — обратился к Эль-Ахрайраху третий кролик, — я пойду поищу вам этого капитана Вербейника. Сам я, правда, с ним незнаком, а это немаленький город…» «Очень любезно с вашей стороны, — ответил Эль-Ахрайрах, — но думаю, что теперь я смогу сам отыскать свою нору, да и капитана тоже». Эль-Ахрайрах прошелся вдоль изгороди к лесу и сел под кустом лещины, глядя в поле. Когда начало смеркаться, он вдруг почувствовал, что рядом, за кустом, стоит лорд Фрит. «Ты на них сердишься, Эль-Ахрайрах?» — спросил лорд Фрит. «Нет, милорд, — ответил Эль-Ахрайрах. — Я не сержусь, но я понял, что жалеть, кого любишь, можно не только за их страдания. Кролик, который не помнит, кто подарил ему спокойную жизнь, — просто убогий слизняк, хотя сам он, возможно, думает по-другому».
Японская девочка потерялась в знаменитом лондонском универмаге «Харродс» и была обнаружена охранниками только после закрытия – казалось бы, что в этом криминального? Однако Питер Даймонд уверен: это не банальная случайность! Где родители малышки? Почему ее никто не ищет? И, что самое главное, почему она упорно молчит и не идет на контакт со взрослыми? Прежде чем он успевает получить ответы на эти вопросы, девочка бесследно исчезает из приюта, и Даймонд пускается на поиски, в которых промедление может стоить ребенку жизни…
Истинно, что пасьянс- карты события укладываются как попало. Такое впечатление, что, начиная главу, автор не знает, чем ее закончит. Полностью исчезла милая старомодная атмосфера курортного городка, придававшая большое очарование первому роману. Вместо этого- метания по городам и континентам, нью Йорк, Токио с так кстати подвернувшимся борцом сумо. Не знаю, откуда тут взялся мексиканец борец сумо, но молодец парень. Я в какой-то момент запереживала, что сейчас якудзу притянут за уши, но нет, у автора совести хватило. Питер так и не нашел себе работу, а частным сыском ему нравится заниматься без оплаты. Вообще, если фармацевтическая компания что-нибудь делает противозаконное, то не таким топорным образом. Подожду еще книгу, посмотрю, стоит ли читать серию дальше.
На обочине дороги находят труп молодой женщины. Убийца сам является в полицию — и тем не менее получает по приговору суда присяжных пожизненное заключение. Но убийца ли он? Задушил ли он двадцатипятилетнюю попутчицу умышленно, или по неосторожности, или она сама задохнулась в его объятиях? Четырнадцать лет проводит за решеткой Ганс Арбогаст, а когда выходит на свободу, дело становится еще запутанней. Социально-детективный роман немецкого прозаика Томаса Хетхе (р. 1964 г.) стал международным бестселлером.
История начинается ранней осенью 1953 года. Ганс Арбогаст, ему немного за 30, подвозит молодую женщину, ужинает с ней и возникают чувства. Для реализации чувств они съезжают с дороги, с чувствами все прекрасно, вот только в пиковый момент девушка перестает отвечать взаимностью и Ганс понимает, что она умерла. Если будете читать - спрячу под спойлер. книга написана неплохо, несмотря на огромное количество малоаппетитных натуралистических описаний.
Он пытается ее спрятать, но, конечно, тело находят, да еще по соседству происходили аналогичные убийства- в общем, в нашем герое подозревают серийного маньяка. Вскрытие показало, что девушка недавно сделала аборт, была истощена и предполагают смерть от остановки сердца. Однако находится именитый эксперт ( во вскрытии он не участвовал) - он доказывает, что девушка задушена, а Ганс - сексуальный извращенец. Жизнь Ганса разрушена. Жена с ребенком уезжают. Мать, которая держала небольшое кафе, остается без средств существования, в кафе никто не ходит. Сестра с ним отношений не поддерживает. В тюрьме он находится в одиночной камере. Самое страшное- он не уверен, что не придушил Марию. Все-таки понятно, что контролировать себя в тот момент он не мог, но ведь это не те зверства, в которых его обвиняют! По прошествии 16 лет Ганс все еще в тюрьме, ему дали пожизненное, но некий автор детективов и адвокат добиваются возобновления дела. В Восточном Берлине они находят эксперта и доказывают, что жертва умерла сама по себе. Адвокату удается правильно выстроить судебный процесс, и Ганс выходит на свободу. Там еще есть пара сюжетных линий- с экспертом, с адвокатом.
Приличное место в романе отведено берлинской стене- и взаимоотношениям двух половин Германии, мне этот момент был интересен.
Сделав несколько глубоких вдохов и так и не открыв глаза, он наклонился к уху Арбогаста. — А вам известно, что именно делает судебные заседания столь незабываемыми? — шепнул он и почувствовал, что Арбогаст в ответ покачал головой. — Не предварительное, а полноценное слушание, которое сейчас начнется, держится на двух принципах: оно устное и оно прямое. Это значит, что все, имеющее значение, все, могущее повлиять на окончательный результат, должно быть сказано или зачитано здесь. Здесь и сейчас. Это похоже на театр, только тут не играют — все происходит на самом деле.
Неожиданно встретила в сети мемуары Аминада Петровича Шполянского.
Дон-Аминадо (Аминад Петрович Шполянский, 1888-1957) - замечательный поэт, прозаик, сатирик, один из активных сотрудников Нового Сатирикона. Его талант высоко ценила Цветаева, и даже взыскательный Бунин называл его одним из самых выдающихся русских юмористов, строки которого дают художественное наслаждение.
А. Шполянский Поезд на третьем пути
Книга представляет собой воспоминания литератора, чья юность прошла еще в дореволюционное время. После Октября Дон-Аминадо эмигрировал во Францию и поселился в Париже. Память о России, литературная жизнь, портреты современников. Прекрасный язык, просто прекрасный!
Есть блаженное слово — провинция, есть чудесное слово — уезд.
Столицами восторгаются, восхищаются, гордятся.
Умиляет душу только провинция.
Небольшой городок, забытый на географической карте, где-то в степях Новороссии, на берегу Ингула, преисполняет сердце волнующей нежностью, сладкой болью.
— Потерянный, невозвращенный рай!
Накрахмаленные абоненты симфонических концертов, воображающие, что они любят и понимают музыку, церемонно аплодируют прославленным дирижёрам, великим мира сего.
Но в Царствие небесное будут допущены только те, кто не стыдился невольно набежавших слёз, когда под окном играла шарманка, в лиловом бреду изнемогала сирень, а любимейший автор — его читали запоем — был не Жан-Поль Сартр, а Всеволод Гаршин.
Гимназисты собрались на помощь бурам, в Трансвааль. Естественно, взрослые узнали, наказали и отругали.
Поддержал нас только один Мелетий Карпович Крыжановский, которого за глаза называли просто Мелетием, учитель словесности и друг малых сих…
Сняв свои золотые очки, как это бывало с ним во всех торжественных случаях, и улыбаясь одними хохлацкими глазами, вовремя сказал он нам голубиное слово:
— Все это пустяки, дети мои. А главное, когда будут вас на Страшном Суде допрашивать, какие были ваши на этом свете дела и занятия, так полным голосом и отвечайте:
— Прежде всего, удирали к бурам!
И надев очки, и высоко подняв указательный палец, скороговоркой добавлял:
Восторженные, красные как раки, запыхавшиеся, смущённые, и счастливые, не зная куда девать проклятые руки, очутились мы на сцене.
Занавес под неумолкавший гром аплодисментов, поднялся еще раз и, замерев от страха и сознания непоправимого, на вытяжку перед Принцессой Грёзой, предстали мы вместе с выходившей на вызов всей труппой Гайдебурова пред лицом изумлённого зала, пред креслами полицеймейстера, бранд-майора, и главное, дежурного классного надзирателя, у которого от ужаса даже глаза вылезли на лоб.
А Принцесса Грёза, — должно быть успех тоже вскружил ей голову, — одной рукой посылала воздушные поцелуи на галёрку, в бельэтаж и в бенуар, в другой прижимал к груди то букет белых гвоздик, с атласной лентой, то одну из наших злополучных фуражек, брошенных к ее божественным ногам!
Эпилогом к пьесе Эдмонда Ростана, члена Французской Академии бессмертных, было скучное постановление Педагогического Совета:
«За бросание фуражек на сцену, нижепоименованные воспитанники четвёртого класса Новоградской мужской классической Гимназии подлежат исключению из числа учащихся в вышепоименованном учебном заведении».
Авелю только сочувствуют, а про Каина даже поэмы пишут. Без царя в голове и республиканцам плохо. Благородные люди всё помнят, расчётливые ничего не забывают. Богатые люди украшают стол цветами, а бедные родственниками. Богатые люди украшают стол цветами, а бедные родственниками. Богатые писатели дают на чай, бедные — интервью. Большевизм и фашизм — это, конечно, борьба двух концов, а не борьба двух начал. Борьба за существование, которая ничего не даёт, считается идейной… Брак по расчёту — это либретто музыки. Бросать жребий можно, но швыряться им не следует. Бросая утопающему якорь спасения, не старайтесь попасть ему непременно в голову. Бросить в женщину камень можно только в одном случае: когда этот камень драгоценный. Будущее полно надежд, но отчество их неизвестно. Будущее полно надежд, но отчество их неизвестно. Будьте милосердны не только к домашним животным, но и к домашним вообще. В каждой женщине есть Д. Ж.: дамское и женское. Женское — совершает подвиги, дамское — болтает по телефону. В каждом булыжнике дремлют искры, надо уметь их только высечь. В любви есть три знака препинания: восклицательный, многоточие и точка. В нормальной женской биографии до тридцати лет — хронология, после — мифология. В обществе глухонемых и заика считается краснобаем. В погоне за главным не пропустите второстепенного. В политической экономии есть два метода: европейский — отложить и русский — одолжить. В раю можно найти карты, но трудно найти партнёров; между тем как в аду сколько угодно партнёров, но невозможно найти карты. Великодушием можно убить только человека, но не слона. Взаимное понимание требует взаимной лжи. Во время гражданской войны история сводится к нулю, а география — к подворотне. Во всякой лжи можно сознаться, только в святой необходимо упорствовать. Вождь выходит из народа, но обратно не возвращается. Возраст женщины, которая всех критикует, называется критическим возрастом. Волосы — как друзья: седеют и редеют. Всё нехорошо, что нехорошо кончается. Вставайте с петухами, ложитесь с курами, но остальной промежуток времени проводите с людьми. Высланной овце — волчий паспорт на утешение. Выходя из себя, не забудьте вернуться. Глаза — это инициалы души. Государственный деятель должен постоянно сниматься, иначе его забудут. Грамотные люди могут жениться по объявлению, безграмотные — только по любви. Дальше едешь, тише будешь! Девушка, прозевавшая несколько партий, считается беспартийной. Дети — цветы жизни, которые не удалось вырвать с корнем. Для памятников нужны герои, для отвинчивания памятников нужна толпа. Для того чтобы не сделать ни одного ложного шага, надо всё время топтаться на месте. Для того чтобы стать настоящей душой общества, надо не щадить ни души, ни общества. Для утвердительного ответа достаточно лишь одного слова — «да». Все прочие слова придуманы, чтобы сказать «нет». До торжества великих идей доживут не пацифисты, а старожилы. Дон Жуан менял только подлежащее, но оставался верен сказуемому. Достаточно впасть в детство, чтоб опять начать подавать надежды. Дружба — чем старше, тем крепче, любовь — чем крепче, тем моложе. Если б Диоген вовремя женился, он бы не дошёл до бочки. Если б мы знали всё, что о нас будут говорить, когда нас не будет, нас бы уже давно не было. Если бы за каждой светлой личностью следил очевидец, то на свете была бы тьма очевидцев и ни одной светлой личности. Если ограничить жизнь домашним кругом, то квадратуру круга найти не трудно. Если очень долго поступать по-свински, то в конце концов можно устроиться по-человечески. Если ты уже вынул человека из петли, то не толкай его в прорубь. Если у вас действительно есть план спасения России, то оставьте его в черновике и никому не показывайте. Если человек слышит голос совести, то у него все вопросы решаются большинством одного голоса. Есть два способа испортить жизнь: окружить себя умниками и окружить себя дураками. Жена создает климат, а муж делает погоду. Живя в болоте, ты не рискуешь, что тебя захлестнет волна. За женатого дурака краснеет его жена, за холостого — всё общество. Застенчивого человека везде затолкают — и в метро, и в Царствии Небесном. Зачем громко каяться, когда можно тихо грешить? И вор имеет инстинкт собственности, но только чужой. И для легендарной жизни нельзя придумать иного конца, чем смерть. И осиновый кол есть вид памятника. И тайным голосованием можно обнаружить явную глупость. Из крупного самородка может получиться здоровенный выродок. Из пессимизма ещё есть выход, из оптимизма — никакого. Иллюзия, вошедшая в привычку, называется счастьем. Истинная дружба состоит не в том, чтоб рассказывать, а в том, чтоб выслушивать. История русской революции — это сказание о граде Китеже, переделанное в рассказ об острове Сахалине. Каждый алкоголик в детстве был молокососом. «Книги имеют свою судьбу…» Это значит, что книги, взятые для прочтения, обратно не возвращаются. Когда говорят — договор дороже денег, то имеют в виду инфляцию. Когда говорят — договор дороже денег, то имеют в виду инфляцию. Когда некто тебе противный что-то тебе доказывает, то это и есть доказательство от противного. Когда прошлое становится легендой, настоящее становится чепухой. Когда с человека нечего больше взять, с него хоть маску снимают. Косую сажень на сантиметры не меряйте. Кто не страдал бессонницей, тот не знает своей биографии. Кто часто озирается, тот ничего не видит. Легче быть рабом идеи, чем господином слова. Легче снять маску с мертвого, чем сорвать с живого. Лежачего не бьют, а терпеливо дожидаются, пока он встанет. Ложась животом на алтарь отечества, продолжайте думать всё-таки головой. Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Лучше быть относительно правдивым, чем приблизительно честным. Лучше задыхаться от одышки, чем от скуки. Лучше сразу остановиться на многоточии, чем постепенно дойти до точки. Люби человечество сколько тебе угодно, но не требуй взаимности. Любовное правило: чем длиннее предисловие, тем короче роман. Материалисты ходят на именины, идеалисты на похороны. Министр без портфеля всё равно, что вишня без косточки. Министр Геббельс исключил Генриха Гейне из энциклопедического словаря. Одному дана власть над словом, другому — над словарем. Мужчины лгут просто, женщины со слезами на глазах. Надеяться надо до последней минуты. Но в последнюю минуту можно и перестать. На посмертную славу рассчитывают только обыкновенные дураки, монументальные устраиваются при жизни. На свете очень много хороших людей, но все они страшно заняты. Напрасно ты думаешь, что камень, поставленный на могиле философа, это и есть философский камень. Находиться всё время на краю пропасти это ещё не значит иметь постоянный адрес.
Начало жизни написано акварелью, конец — тушью. Начинать новую жизнь лучше всего с понедельника. Не думай дурно о всех ближних сразу, думай по очереди. Не клянитесь письменно в вечной любви. Клянитесь устно. Не посматривай на часы, когда тебе говорят о Вечности. Не преувеличивай значение дружбы, это уменьшает число друзей. Не так опасна преждевременная старость, как запоздалая молодость. Не так опасно знамя, как его древко. Не шутка родиться в сорочке; важно, чтоб вам её не обменяли в прачечной. Невозможно хлопнуть дверью, если тебя выбросили в окно. Нет более опасного взрыва, нежели взрыв справедливости. Неудачники никогда не опаздывают, но всегда приходят не вовремя. Нигде так не уместны придаточные предложения, как в похоронном объявлении. Никогда не говорите, что дела идут хуже некуда. Подождите до завтра: вы увидите, что они стали ещё хуже. Никто и никому в мире так не обязан, как обезьяны Дарвину. Ничто так не мешает видеть, как точка зрения. Ничто так не портит семейную жизнь, как личная секретарша. Ничто так не сбивает с пути, как стояние на перепутье. Ничто так не утомляет, как ожидание поезда. Особенно, когда лежишь на рельсах. Обиднее всего поскользнуться на апельсиновой корке, не дотронувшись до апельсина. Объявить себя гением легче всего по радио. Обыкновенных детей приносят аисты, а любознательные сами рождаются. Однолюбом называется человек, который обманывает только ту, которую он любит. Оскорбить действием может всякий, оскорбить в трёх действиях — только драматург. От лжесвидетельства к беллетристике — один шаг. От недержания речи помогает не громоотвод, а молния. От твердого решения тем приятнее отказаться, чем оно тверже. Относитесь к собственной жене так, как будто она не ваша жена, а чужая. Отцом называется тот, кто платит алименты. Ошибки молодости проходят с годами, а в особенности со смертью. Ощущение осадка есть признак души. Пауза во лжи должна быть художественной. Пейте за братство народов, но за всех сразу… Иначе вы перепьётесь. Пессимизм — это вопрос темперамента, оптимизм — вопрос жалованья. Писатели делятся на известных, безвестных и пропавших без вести. После родственников самое неприятное — это однофамильцы. После трех рюмок коньяку француз переходит на минеральную воду, а русский на «ты». Посмертная маска, сделанная при жизни, считается недействительной. Пощечина — это отмена рукопожатий, доведённая до логического конца. Предков вешают на стене, а современников — где попало. Предложить вместо любви дружбу — всё равно что заменить кудри париком. Прежде чем хлопнуть дверью, убедись, что она хлопает! Пример раздвоения личности: принц и нищий. Принципы пахнут щёлочью, истины — кровью. Про каждого человека можно написать роман, но не каждый человек заслуживает некролога. Про свинью можно сказать что угодно, кроме того, что она притворяется. Прожиточный минимум — это не умереть, не получив жалованья. Прозаик говорит: коньяк — три звёздочки. Поэт говорит: через коньяк — к звёздам! Против однофамильцев надо принимать меры заранее. Протягивая руку помощи, не сжимайте её в кулак. Путь к забвению лежит через триумфальные ворота. Пытай дружбу каленым железом, но не испытывай её благородным металлом. Расстояние увеличивает иллюзию; иллюзия уничтожает расстояние. Родиться, в чём мать родила, это нудизм; а остаться, в чём мать родила, катастрофа. С тех пор как свиньи узнали про Фрейда, они всякое свинство объясняют комплексом. Самый большой слон тоскует по родине молча, а самый маленький поэт — во всеуслышание. Скептик — это тот человек, который не верит в бесплатный энтузиазм. Словом можно обидеть, словарём — ушибить. Смысл долголетия в том и заключается, чтобы пережить своих кредиторов. Снисхождение ранит, великодушие убивает. Сочувствие — это равнодушие в превосходной степени. Сплетня — это плата за гостеприимство. Сплетня оживляет разговор, пятно — скатерть. Стоеросовый дуб политуры не держит. Стрельба есть передача мыслей на расстоянии… Счастливым называется такой брак, в котором одна половина храпит, а другая — не слышит. Теоретик занимается подсчётом мерзавцев, практик — подсчётом уличных фонарей. Только находясь в большой толпе и понимаешь, что такое безлюдье. Только несказанное и стоит запомнить. Только тот, кто не страдал бессонницей, может думать, что всё обстоит как нельзя лучше. Только чужую жизнь и можно рассказать своими словами. Трудно жить полной жизнью на пустой желудок. Трын-трава и зимой растет. У отзывчивых людей один недостаток: их никогда нет дома. У парадного подъезда размышлять уж поздно. У самородка всё от Бога и ничего от среднего учебного заведения. У чужих жён мигрени не бывает. Уговорить хирурга вырезать вам аппендикс в кредит — это и значит сделать кредитную операцию. Ударом кулака можно и конституцию переделать. Умереть под забором, это значит не дождаться братства народов. Умный для того и окружает себя дураками, чтобы быть в одиночестве. Ходить в баню — терять время для самообразования. Хорошие часы — как свидетели: чем дороже стоят, тем они точнее показывают. Цитаты не только выражают чужую мысль, но и прикрывают наготу собственной. Человека, который ясно видит, что он ошибся, называют ясновидцем. Чем пьедестал выше, тем угол падения больше. Честный ребенок любит не маму с папой, а трубочки с кремом. Чтоб любовь была вечной, равнодушие должно быть взаимным. Чтобы доверие было прочным, обман должен быть длительным. Чтобы оскорбить на словах, не надо быть полиглотом. Чтобы прослыть глубокомысленным, надо долго хмуриться. Чуткие натуры всем сочувствуют, но всех переживают. Эгоцентрик — это такой субъект, который, кроме собственной метрики, ничего не читает. Экспромты хороши, когда они являются внезапно, любимые женщины — когда предупреждают. Энтузиазм зависит от темперамента, одышка — от лестницы. Эфиопская пословица: лучше сезон дождей, чем сезон вождей. Юность довольствуется парадоксами, зрелость — пословицами, старость — афоризмами.
Как объяснишь им чувство это И как расскажешь на словах -- Тревогу зимнего рассвета На петербургских островах, Когда, замучившись, несется Шальная тройка поутру. Когда, отстегнутая, бьется Медвежья полость на ветру? Как рассказать им день московский, И снежный прах, и блеск слюды, И парк Петровско-Разумовский, И Патриаршие пруды, И на облупленных карнизах, На тусклом золоте церквей Зобастых, серых, белых, сизых, Семью арбатских голубей? Сидят в метро. Молчат сурово. Эксцельсиор читают свой... И нет им дела никакого До хрестоматии чужой.
2
Как рассказать им чувство это, Как объяснить в простых словах Тревогу зимнего рассвета На петербургских островах, Когда, замучившись, несется Шальная тройка поутру, Когда, отстегнутая, бьется Медвежья полость на ветру, И пахнет влагой, хвоей, зверем... И за верстой верста бежит, А мы, глупцы, орем и верим, Что мир лишь нам принадлежит.
Напои меня малиной, Крепким ромом, цветом липы… И пускай в трубе каминной Раздаются вопли, всхлипы… Пусть, как в лучших сочиненьях, С плачем, с хохотом, с раскатом Завывает все, что надо, Что положено по штатам! Пусть скрипят и гнутся сосны, Вязы, тополи и буки. И пускай из клавикордов Чьи-то медленные руки Извлекают старых вальсов Мелодические вздохи, Обреченные забвенью, Несозвучные эпохе!..
Напои меня кипучей Лавой пунша или грога И достань, откуда хочешь, Поразительного дога, И чтоб он сверкал глазами, Точно парой аметистов, И чтоб он сопел, мерзавец, Как у лучших беллетристов…
А сама в старинной шали С бахромою и с кистями, Перелистывая книгу С пожелтевшими листами, Выбирай мне из «Айвенго» Только лучшие страницы И читай их очень тихо, Опустивши вниз ресницы…
Потому что человеку Надо, в сущности ведь, мало… Чтоб у ног его собака Выразительно дремала, Чтоб его поили грогом До семнадцатого пота И играли на роялях, И читали Вальтер-Скотта, И под шум ночного ливня Чтоб ему приснилось снова Из какой-то прежней жизни Хоть одно живое слово.
Без названия…
Как весело, ярко пылает камин,
А чайник поет и клокочет, Клокочет, как будто он в доме один И делает все, что захочет.
А черный пушистый и ласковый кот, С пленительным именем Томми, Считает, что именно он – это тот, Кто главным является в доме.
За окнами стужи, туманы, снега. А здесь как на старой гравюре, Хрусталь и цветы, и оленьи рога, И лампы огонь в абажуре.
Я знаю, и это, и это пройдет, Развеется в мире безбрежном И чайник кипящий, и медленный кот, И женщина с профилем нежным.
Но все же, покуда мы в мире пройдем, Свой плащ беззаботно накинув, Пускай у нас будет наш маленький дом И доброе пламя каминов.
Пусть глупую песенку чайник поет И паром клубится: встречай-ка! И встретит нас Томми, пленительный кот, И наша и Томми хозяйка.
