Не хотела перечитывать "Далекую Радугу", а оно само прочиталось.И встретила Волну, и снова эта авария аэробуса- и маленькие детские лица, смотрящие вверх и остающиеся внизу, когда Роберт увозит Таню в двухместном флайере, и отчаяние матерей, которых разлучают с детьми, и неизбежная гибель Патрика, Роберта и Тани, и Горбовского, и всех-всех.
И тоже одна из моих самых любимых книг! Удалась - трагическая и светлая одновременно.
Конец сильный. Помнишь, они в конце поют стихотворение Маршака:
Когда, как темная вода, Лихая, лютая беда Была тебе по грудь, Ты, не склоняя головы, Смотрела в прорезь синевы И продолжала путь.
Кстати, посвящено Т.Г. - Тамаре Габбе, писательнице, его близкому другу. Стихотворение высечено на надгробии Т.Г. Габбе, пустановленном на Новодевичьем кладбище в Москве.
У меня - повторение пройденного! Причем процесс сопровождается находками и приятностями. На днях обнаружила нечитанную повесть. А сегодня - в качестве сто раз знакомой "Улитки на склоне"- прочла первый вариант Стругацких, повесть "Беспокойство". И вот что я скажу тем, кто, как и я, читал "Улитку": в первом варианте сохраняется чередование темы Леса и Учреждения, только вместо раздражающго своей бюрократичностью и кафкианской фантасмагоричностью Учреждения мы имеем Базу- с милыми привычными героями Мира Полдня Стругацких! Это несколько снижает остроту разницы миров, но мне понравилось!
Почитала сказки Бориса Стругацкого." Бедные злые люди" - прогрессоры в качестве ангелов-хранителей и всемогущего Бога. Теперь надо бы ТББ- но, наверное, пропущу- на хронологии почти не скажется, а я эту книгу так люблю, что мимоходом не хочется. Мрачная, тяжелая, местами поубивала бы всех- а светлая и легкая в послевкусии.
А сегодня - в качестве сто раз знакомой "Улитки на склоне"- прочла первый вариант Стругацких, повесть "Беспокойство".
Не читал. Нужно будет почитать.
ЦитатаСветлана ()
Теперь надо бы ТББ- но, наверное, пропущу- на хронологии почти не скажется, а я эту книгу так люблю, что мимоходом не хочется.Мрачная, тяжелая, местами поубивала бы всех- а светлая и легкая в послевкусии.
Привет всем. У меня непонятная беда - писать нигде не могу. С кабинетного компьютера могу скопировать и вставить из Ворда. А на планшете - совсем ничего, появляется прямоугольник: "скопировать" - и все.
Я приобрела голос - отключила вв коды. Вспомнила - когда-то так у меня было. Правда, не уверена, что с планшета получится тоже, потом проверю. И все равно - хоть так! Я пока без рисунков и видео.
Марина, а я беспокоилась! Акунин на Флибусте висел два дня всего - закрыли. Если что, дам ссылочку, я fb2 в облако положила. Уже прочитала первую повесть - конечно, Жюля Верна Акунин читал.
Обитаемый остров - в редакции 1992 года( максимально приближенной к первоначальной версии, которую в связи с отказом в публикации АБС пришлось жестко править). Именно тогда появилась немецкая фамилия Каммерера, и вообще немецкий акцент в повести.
Прочитала и думаю: когда-нибудь мы, человечество, поумнеем, а? Ну ведь те же грабли на вооружении...
Любимый отрывок:
В раздирающем вое и визге тормозов желтый капот со скрежетом и хрустом вломился ему в багажник, и сминаясь гармошкой, встал дыбом. Посыпались стекла. Максим ногой вышиб дверь и вывалился наружу. Больно было ужасно, боль была в пятке, в разбитом колене, в ободранной руке, но он забыл о ней через мгновение, потому что Странник уже стоял перед ним. Это было невозможно, но это было. Дьявол, дьявол – длинный, сухой, грозный, с отведенной для удара рукой… Максим бросился на него, вложив в этот бросок все, что у него еще оставалось. Мимо! И страшный удар в затылок… Мир накренился, чуть не упал, но не упал все-таки, а Странник снова перед глазами, снова голый череп, пристальные зеленые глаза и рука, отведенная для удара… Стоп, остановись, он промахнется… Ага!… Куда это он смотрит?… Ну, нас на это не купишь… Странник с застывшим лицом уставился поверх головы Максима, и Максим бросился снова и на этот раз попал. Длинный черный человек согнулся пополам и медленно повалился на асфальт. Тогда Максим обернулся. Серый куб Центра был прекрасно виден отсюда, и он больше не был кубом. Он плющился на глазах, отекал и проваливался внутрь себя, над ним поднимался дрожащий знойный воздух, и пар, и дым, и что-то ослепительно белое, жаркое даже здесь, страшно и весело выглядывало сквозь длинные вертикальные трещины и оконные дыры… Ладно, там все в порядке… Максим с торжеством повернулся к Страннику. Дьявол лежал на боку, обхватив живот длинными руками, глаза его были закрыты. Максим осторожно придвинулся. Из покореженной малолитражки высунулся Вепрь. Он возился и ерзал, пытаясь выбраться наружу. Максим остановился рядом со Странником и наклонился, примериваясь, как ударить, чтобы покончить сразу. Массаракш, проклятая рука не поднималась на лежачего… И тогда Странник приоткрыл глаза и сипло произнес: – Dumkopf! Rotznase! Максим не сразу его понял, а когда понял, у него подкосились ноги. Дурак… Сопляк… Дурак… Сопляк…
После шести месяцев окоченелого стояния рукопись вдруг снова возникла в поле зрения авторов – прямиком из Главлита, испещренная множественными пометками и в сопровождении инструкций, каковые, как и положено, были немедленно доведены до нашего сведения через посредство редактора. И тогда было трудно, а сегодня и вовсе невозможно судить, какие именно инструкции родились в недрах цензурного комитета, а какие сформулированы были дирекцией издательства. По этому поводу существовали и существуют разные мнения, и тайна эта никогда теперь уже не будет разгадана. Суть же инструкций, предложенных авторам к исполнению, сводилась к тому, что надлежит убрать из романа как можно больше реалий отечественной жизни (в идеале – все без исключения) и прежде всего – русские фамилии героев. В январе 1970 АБС съехались у мамы в Ленинграде и в течение четырех дней проделали титаническую чистку рукописи, которую правильнее было бы назвать, впрочем, не чисткой, а поллюцией, в буквальном смысле этого неаппетитного слова. Первой жертвой стилистических саморепрессий пал русский человек Максим Ростиславский, ставший отныне, и присно, и во веки всех будущих веков немцем Максимом Каммерером. Павел Григорьевич (он же Странник) сделался Сикорски, и вообще в романе появился легкий, но отчетливый немецкий акцент: танки превратились в панцервагены, штрафники в блитцтрегеров, «дурак, сопляк!» – в «Dumkopf, Rotznase!»... Исчезли из романа: «портянки», «заключенные», «салат с креветками», «табак и одеколон», «ордена», «контрразведка», «леденцы», а также некоторые пословицы и поговорки, вроде «бог шельму метит». Исчезла полностью и без следа вставка «Как-то скверно здесь пахнет...», а Неизвестные Отцы Папа, Свекор и Шурин превратились в Огненосных Творцов Канцлера, Графа и Барона. Невозможно перечислить здесь все поправки и подчистки, невозможно перечислить хотя бы только самые существенные из них. Юрий Флейшман, проделавший воистину невероятную в своей кропотливости работу по сравнению чистовой рукописи романа с детгизовским его изданием, обнаружил 896 разночтений – исправлений, купюр, вставок, замен... Восемьсот девяносто шесть!
***
В настоящем издании первоначальный текст романа в значительной степени восстановлен. Разумеется, невозможно было вернуть «девичье» имя Максиму Каммереру, урожденному Ростиславскому – за прошедшие двадцать лет он (как и «Павел Григорьевич» Сикорски) стал героем нескольких повестей, где фигурирует именно как Каммерер. Тут уж – либо менять везде, либо не менять нигде. Я предпочел – нигде. Некоторые изменения, сделанные авторами под давлением, оказались тем не менее настолько удачными, что их решено было сохранить и в восстановленном тексте – например, странно звучащие «воспитуемые» вместо банальных «заключенных» или «ротмистр Чачу» вместо «капитана Чачу». Но подавляющее большинство из девяти сотен искажений было, конечно, исправлено, и текст приведен к «каноническому виду».
Дочитала Акунина. Пока читала - ничего, вроде, пишет-то хорошо! Но потом - ничего ни в голове, ни в сердце. Новое выйдет - читать буду, конечно, но каждый раз надеюсь, что будет лучше, а нет.
Дочитала Акунина. Пока читала - ничего, вроде, пишет-то хорошо! Но потом - ничего ни в голове, ни в сердце. Новое выйдет - читать буду, конечно, но каждый раз надеюсь, что будет лучше, а нет.
Пока не успел начать. Прочитаю и тоже поделюсь своими впечатлениями.
Читаю первую "Планета Вода". Никогда так трудно и долго не читалось, а все почему? Потому что не нравится.
Какая то сборная солянка, тут и противостояние великих держав (и спецслужб, разумеется), и всемирный заговор с фантастическим проектом, и противный гений маньяк. В общем чего только нет, несколько сюжетов слеплены в один разноцветный клубок, а клубок получился не очень красивым и очень не аккуратным. Как то так.
По моему из всего фандоринского цикла эта книга самая слабая. И если бы ее не было, этот самый цикл не пострадал бы, а наоборот.
Ни в коем случае не хотелось портить настроение не читавшему еще Сереже, но не смогла промолчать.
Поскольку мне нравится, как пишет Гавальда, подробно, с отсылками, коннотациями и реминисценциями, расхваливать его не буду: все достоинства и все недостатки, заключающеся в авторском стилеГавальды, имеются в наличии. В сухом остатке - это роман о том, что если вас не устраивает собственная жизнь - нужно ее менять, и решение вопроса может оказаться не на другом конце света, а совсем рядом, нужно просто прислушаться к внутреннему зову.
Герою романа - 26 лет, у него есть все, что нужно для счастья: детство, полное воспоминаний, любящие родители, образование. Ян- дизайнер, и мечтает, что его рисунки перевернут мир, но устроиться по специальности не может. Торговля бытовой техникой, которой он вынужден заниматься, ему не нравится, подругу он не любит, и пугают меня его мысли о темной воде Сены- налицо классическая депрессия. Нечаянная встреча со шкафом на лестничной площадке меняет весь его мир. Ян знакомится с людьми, которые умеют любить, дружить, получать удовольствие от жизни. Он оставляет подруге письмо на кассете- писать на бумаге не хочет, потому что боится наделать орфографические ошибки, которые подруга не любит. Чтобы убедить ее в том, что его решение расстаться продумано им, он приводит три причины, которые привели ихотношения к разрыву: она ни разу не осталась досмотреть титры фильма ( для Яна это символизировало выражение благодарности создателей фильма тем, кто им помогал), она в ресторанах отказывается от десерта, но всегда съедает своей вилкой кончик у лимонного пирога Яна ( а ведь все знают, что кончики - это самое вкусное!), и его подруга не смогла полюбить родителей Яна( вот родители действительно симпатичные люди;). В общем, причины показались мне слишком французскими, но я его поняла. Гавальда нашла для него путь, который мне и не приснился бы, и я до конца не могла понять, куда он едет на поиски настоящей жизни и счастья.
Ян мне понравился, и я надеюсь, что винная этикетка приведет его куда надо.
Он чертыхнулся, снял запонки, отдал их одной из своих дочерей, другой вручил галстук-бабочку, затем закатал рукава рубашки (из такого тонкого хлопка, что его и впрямь очень хотелось погладить) и повернулся ко мне. Совершенно круглый, как пробка, напоминавший медвежонка Мишку, он спускался по лестнице, держа по дочке в каждой руке, а я мысленно решал задачку по физике, пытаясь определить, как будет удобнее тащить шкаф: мне или ему идти впереди. Ему. Все оказалось не так уж и тяжело, но он, само собою, устроил целое представление, и его юные поклонницы были в полнейшем восторге. На каждой ступеньке он выдавал сногсшибательные ругательства: «Святыми сосцами моей задницы! Ежкина участь! Тысяча миллионов фур членоцветий! Бельдюговая селедка! Ментенонский толчок! Показушное надувательство рогоносцев! Небесное дерьмище! Дьявольская тряхомундия, пластик твою за ногу!» — и так далее, одно другого краше… При каждом его ругательстве девочки громко одергивали его, вздымая руки: — ПАПА! Я замыкал процессию и упивался происходящим, даром что тащил на себе весь шкаф. «И что их ждет после такого детства? — спрашивал я сам себя. — Унылая жизнь или умение веселиться? Печеночные колики или дьявольский задор?»
Одному богу известно, как я люблю своих родителей, людей достойных, скромных и спокойных, но как бы я был им признателен, если бы со всей их заботливостью и вниманием они бы раскрыли мне этот секрет… Что счастье, оно прямо тут, за порогом, и что не надо бояться. Не надо бояться шуметь, быть счастливым, побеспокоить соседей и выругаться от души. Не надо бояться жизни, будущего, кризиса да и всех прочих ларчиков Пандоры made in China[17], которыми нас так усердно пугали всякие старые дураки, еще более трусливые, чем мы сами, с тем чтобы отбить у нас всяческую охоту и весь барыш оставить себе. Да, не исключено, что однажды эти девчушки разочаруются, не исключено, что на их долю выпало слишком много радостей и слишком рано, не исключено, что такой всемогущий коротышка-отец их подавляет, но между тем… между тем… какие прекрасные у них останутся воспоминания…
Все-таки пора было уходить. На моего соседа вино действовало удручающе, да и я уже пресытился. Слишком много эмоций за один вечер. Я мысленно собирался в путь: голова, руки, ноги, ключи, пиджак, лестница, кровать, кома, как вдруг на мою голову, как нож гильотины, обрушилась его спокойная фраза: — По доброте душевной можно загубить всю свою жизнь.
Он поймал мой взгляд, и некоторое время мы пристально смотрели друг другу в глаза. Я строил из себя жертву, а он палача, но конечно же, я при этом выглядел более злобным. Почему он мне это сказал? — Почему вы мне это сказали? — Из-за додо. О’кей. Он был пьян в стельку. — Что, простите? — Додо. Знаешь, такие большие птицы с крючковатыми клювами, жившие на Маврикии, пока наши предки всех их не истребили… Так, ладно. Теперь у нас в программе краткий выпуск «Мира дикой природы». Он продолжал: — Ведь не было никаких оснований для того, чтоб эти крылатые создания нас покинули. Их мясо оказалось невкусным, пение и оперение не представляли ни малейшего интереса, да и выглядели они настолько уродливо, что не пришлись по вкусу ни одному королевскому двору Европы. И все же они исчезли. Все до одного… Они жили там испокон веков, и всего за каких-нибудь шестьдесят лет люди… человеческий прогресс окончательно стер их с лица земли. И ты знаешь почему, мой маленький Ян? Я отрицательно покачал головой. — По трем пустяковым причинам. Во-первых, по доброте душевной они были не пугливы и легко подходили к людям. Во-вторых, они не умели летать, их маленькие смешные крылышки были совершенно никчемны. И в-третьих, потому что они не защищали свои гнезда, бросая яйца и малышей на произвол судьбы. Вот так: три маленьких промаха и их больше нет. Не осталось ни одного.
А сегодня начала читать роман Донны Тартт "Тайная история". Очень хорошо пишет! Роман начинается, как детектив, но дальше пока детектива нет. Просто очень хороший текст! Прямо современный Диккенс- по описаниям, характерам и диалогам. Вот как Преступление и наказание - интрига детективная, но никто же не назовет детективом!
Дочитала Акунина. Пока читала - ничего, вроде, пишет-то хорошо! Но потом - ничего ни в голове, ни в сердце.
Новое выйдет - читать буду, конечно, но каждый раз надеюсь, что будет лучше, а нет.
ЦитатаМарина ()
Читаю первую "Планета Вода". Никогда так трудно и долго не читалось, а все почему? Потому что не нравится. undecidedКакая то сборная солянка, тут и противостояние великих держав (и спецслужб, разумеется), и всемирный заговор с фантастическим проектом, и противный гений маньяк. В общем чего только нет, несколько сюжетов слеплены в один разноцветный клубок, а клубок получился не очень красивым и очень не аккуратным. Как то так.
По моему из всего фандоринского цикла эта книга самая слабая. И если бы ее не было, этот самый цикл не пострадал бы, а наоборот.
Ни в коем случае не хотелось портить настроение не читавшему еще Сереже, но не смогла промолчать. cray
Девочки, узнав ваши впечатления, мне ещё больше захотелось прочитать эту книжку! Ведь одна из самых интересных вещей (если не самая интересная!) - именно сравнивать впечатления. Тем более, теперь, наверное, буду подсознательно искать скрытые достоинства книги.
1. Не надо бояться беспокоить соседей. 2. Не надо бояться выругаться от души. 3. Съедать кончик у лимонного пирога партнёра - совершенно непростительно!
Вторая причина заключается в том, что ты всегда отъедаешь кончики от моих кусочков торта, и это тоже мне надоело терпеть. Под тем предлогом, что ты следишь за фигурой, ты никогда не заказываешь десерт, и каждый раз, когда мне приносят мой, ты тут же хватаешь мою десертную ложку и съедаешь кончик. Так… так вообще-то не делается. Даже если ты заведомо знаешь ответ, все-таки могла бы и спрашивать у меня разрешения, хотя бы ради поддержания иллюзии того, что я существую. К тому же, кончик — это лучшая часть торта. И это особенно верно в отношении лимонников, чизкейков и фланов, которые, как ты знаешь или однажды узнала, являются моими самыми любимыми десертами. Так что вот, ты сможешь сказать своим друзьям: „Представляете? После всего, что я для него сделала, этот кретин бросает меня из-за кусочка торта!“ — и это будет правдой. Только не забудь уточнить, что речь идет о кончиках. Гурманы оценят.
А вот это - грустно. У Гавальды эточасто рядом. Я, как читатель, упрекаю ее за неправдоподобно хороший конец историй, которые она пишет, но как человек - радуюсь им.
И последняя причина, наверное, самая главная: я ухожу, потому что мне не нравится, как ты ведешь себя с моими родителями. Видит бог, я нечасто заставлял тебя с ними общаться. Сколько раз мы были у них за все то время, что живем вместе? Два раза? Три? Неважно, предпочитаю об этом не вспоминать, чтобы не слишком злиться. Я знаю, мои родители не такие образованные, как твои. Они не столь умны, не столь красивы, не столь интересны. И дома у нас тесновато, полно кружевных салфеток и букетов засохших цветов, но понимаешь, это то же самое, что с орфографическими ошибками… Это ничего не говорит о них. Во всяком случае ничего важного. Понятно, что все эти вышивки, автофургон в глубине сада, венецианские маски демонстрируют нам их дурновкусие, но это все ничего не говорит о том, какие они на самом деле. Ничего не говорит об их терпимости и доброте. Да, моя мать не такая шикарная, как твоя, да, она не знает Гленна Гульда[63], да, она вечно путает Моне с Мане[64] и боится водить машину в Париже, но когда ты снизошла до того, чтобы приехать к ней в гости, она, Мелани, сходила в парикмахерскую, чтобы тебя уважить. Не знаю, заметила ли ты, как она готовилась к твоему приезду, но я, я это заметил, и каждый раз я… каждый раз мне… не знаю… у меня от этого сердце сжималось. То, как она старалась тебе угодить, потому что ты стройна и элегантна и ее сын любит тебя, и… и все это глупо, но это создавало тебе некую ауру… Она никогда не ходит в парикмахерскую, чтоб порадовать моего отца, но ради тебя, чтобы засвидетельствовать тебе свое почтение, да, ради тебя она старалась выглядеть хорошо… Ты даже не представляешь, насколько это все трогает мою душу. Твою нет? Ты-то у нас ешь, поджав губки, и задираешь нос всякий раз, как твой высококультурный взгляд падает на их безделушки из ракушек или на тома Универсальной энциклопедии, выстроенные по порядку и ни разу не читанные, но знаешь, я… когда я был маленьким… я никогда не видел, чтобы моя мать развлекалась или ходила с подружками по бутикам, потому что мои дедушка с бабушкой жили с нами и мама все время о них заботилась. А потом, когда ей больше не надо было приводить их в порядок, стричь им ногти и волосы, занимать их чисткой картошки, фасоли и уж не знаю чем еще, поддерживая в них веру в то, что они по-прежнему нужны, так вот когда ей больше не надо было беспокоиться на их счет, поскольку они наконец упокоились на кладбище, — оп! — и подоспели детки моей сестры. И знаешь что? Я никогда не слышал, чтобы она жаловалась. Никогда. Она всегда выглядела веселой. Ты представляешь, каково это? Никогда не унывать… Ты представляешь, какой силой и мужеством надо обладать, чтобы никогда в жизни не падать духом? Черт побери, да именно это и есть высший пилотаж! Открою тебе один секрет, Мелани: между жизнерадостностью моей матери и „Гольдберг-вариациями“ Гульда для меня нет никакой разницы. Это один и тот же уровень гениальности. И вот эта женщина, несравненная, достойнейшая из достойных, каждый раз, когда мне звонит, она спрашивает меня, как у тебя дела, и… и знаешь, я иногда… Иногда, прежде чем попрощаться, я говорю ей, что „Мелани передает тебе привет“ или „Вам привет от Мелани“, и… уф… я не хочу больше врать, вот и все».
Тем более, теперь, наверное, буду подсознательно искать скрытые достоинства книги.
Я искала. Больше даже скажу, очень старалась найти, старалась не придираться и не учитывать своего разочарования Акуниным - человеком, ведь хочется этого или нет, но эти разочарования влияют на впечатление от книг Акунина (писателя). Не получилось. Из трех романов, объединенных названием "Планета Вода", первый не понравился, без "очень", просто не понравился. Второй и третий лучше, вспомнились первые романы цикла, но и только.
Общее впечатление пожалуй как у Ланы. Прочитала, можно забыть. И даже стараться не надо, сами забудутся.
Буду ждать отзыва Сережи.
Сообщение отредактировал Марина - Пятница, 01.05.2015, 09:58
А я читаю роман Донны Тартт "Тайная история". Очень хорошо написан, но по сюжету мнение попозже напишу. Рекомендую к прочтению, и сама в сети скачала еще два ее романа. На сегодня у нее их всего три. Просто оторваться не могу.
