При Советской власти не было этой сказки в списке рекомендованных! Я это дело три раза проходил - в разные годы: сам, потом с Ирочкой (а она на семь с половиной лет младше меня), потом с Игорем (Коля и Дима пошли в школу, когда Советской власти уже не было). Какая вдруг сейчас актуальность - с придуманным "фашизмом" воюют?
Мне кажется, о фашизме там понятно только нашему поколению- и даже я не сразу увидела! Я думаю- много новых учебников и новых авторов- они выбирают то, что им нравилось в детстве и раньше не вошло в книжки. И не всегда хорошее! Лучше бы Шварца взяли. Его тоже раньше не было.
А оборот "приступила разбираться" у автора меня расстроил. В русском языке не "приступила что?" , а "приступила к чему?" К разбирательству. Начал - подготовку. Приступил - к подготовке.
Тоской. Я его прочитала еще и после Адам и Мирьям. А оборот - Рубина шутит. Русский у нее прекрасный, великолепный.
Мне кажется, о фашизме там понятно только нашему поколению- и даже я не сразу увидела! Я думаю- много новых учебников и новых авторов- они выбирают то, что им нравилось в детстве и раньше не вошло в книжки. И не всегда хорошее! Лучше бы Шварца взяли. Его тоже раньше не было.
Согласен с тобой. Одно только трудно представить: кому могла нравиться в детстве эта сказка? А вот сказки Шварца бесспорно украсили бы список!
Скромному клерку на вечеринке предсказывают, что до следующего дня рождения он… убьет человека! Юноша приходит за помощью к инспектору Эспинозе, и тому нужно решить: перед ним сумасшедший? Или предсказатель — обыкновенный шарлатан? Или парень хитер и водит полицию за нос? А тем временем убийство все-таки происходит…
Мрачный, закомплексованный Габриэл вызывает мало симпатий при чтении. Равно как и донья Алзира. В связи с тем, что автор оставляет финал открытым, каждый домысливает свое развитие событий. Я думаю,
что Ольгу убила донья Алзира, а с предсказателем расправился сам Габриэл. С матерью - даже не знаю. Могла и покончить с собой, заботливо заткнув щель под дверью комнаты сыночка. Хотя- она ревностная католичка, побоялась бы кары. Наверное, все-таки сынок.
В любом случае- мрак. Особой дедукции я у Эспинозы не отметила- он все время на шаг отставал от преступника.
Подлинное значение Владимира Маяковского определяется не тем, что в советское время его объявили «лучшим и талантливейшим поэтом», — а тем, что и при жизни, и после смерти его личность и творчество оставались в центре общественного внимания, в кругу тем, образующих контекст современной русской культуры. Роль поэта в обществе, его право — или обязанность — активно участвовать в политической борьбе, революция, любовь, смерть — всё это ярко отразилось в стихах Маяковского, делая их актуальными для любой эпохи. Среди множества книг, посвященных Маяковскому, особое место занимает его новая биография, созданная известным поэтом, писателем, публицистом Дмитрием Быковым. Подробно описывая жизненный путь своего героя, его отношения с властью, с женщинами, с соратниками и противниками, автор сосредоточивает внимание на ключевых моментах, видя в них отражение главных проблем русской интеллигенции и шире — русской истории. Этим книга напоминает предыдущие работы Быкова в серии «ЖЗЛ» — биографии Б. Пастернака и Б. Окуджавы, образуя вместе с ними трилогию о судьбах русских поэтов XX века.
Заявленная биография не получается. Быкова много, но не это критично. Очень много посторонних материалов, хотя и относящихся к изучаемому времени, но с биографией поэта Маяковского связанных слабо. Упоминается Шкловский- и на тебе его биография и анализ творчества,упоминается Крученых- то же самое, и так практически все время. Фактически во всем этом обилии отвлекающего материала скелет книги все-таки выстраивается. В оглавлении видны разделы- выстрел, Голос, Подросток, Футурист, Главарь и Плохо. Систематизированы описание его связей с женщинами- все в форме сплетен современников. И мало что не любил покойный! Складывается впечатление, что время было безумным, и это безумие накладывало свой отпечаток на поступки и поведение людей. Отвратительные подробности частной жизни вытаскивались наружу, все это обсуждалось и осуждалось чуть ли не в газетах, сопровождалось доносами, предательствами, ссорами. Вообще, такое впечатление, что книгу не редактировали вообще- это рабочая папка с материалами, в которых упоминается Маяковский. От этого- огромный объем, многочисленные повторы. Но местами- мне вообще-то нравится, как пишет Быков- местами хорошо и , несмотря на сумбур, читается легко и с интересом.
Когда весной 1917 года Горький стал выпускать газету «Новая жизнь», Маяковский был туда приглашен и напечатал там несколько программных вещей — в частности, «К ответу!»:
За что? Дрожит земля голодна, раздета. Выпарили человечество кровавой баней только для того, чтоб кто-то где-то разжился Албанией. Сцепилась злость человечьих свор, падает на мир за ударом удар только для того, чтоб бесплатно Босфор проходили чьи-то суда. Скоро у мира не останется неполоманного ребра. И душу вытащат. И растопчут там ее только для того, чтоб кто-то к рукам прибрал Месопотамию.
Актуальная вещь, даже страшно. Как говорил один мой школьник, когда я на уроке прочел кое-что из «Облака», — «Львович, неужели это напечатано?!».
Начала серию Энн Грэнджер про Фран Варади. И очень понравился первый роман серии - "В поисках неприятностей".
Франческа Варади обладает живым, независимым умом и сильным характером. Только благодаря этому ей удалось выжить в Лондоне, когда она осталась одна без родных, без средств и крыши над головой. Фран не привыкать к неприятностям, они сыпятся на ее голову одна за другой. В очередной раз она осталась без работы, да еще власти выселяют из дома, который она и ее друзья заняли, потому что им негде жить. И как будто этого мало: они обнаружили Терри, девушку из их компании бездомных, в петле под потолком. Никто не поверил в то, что это самоубийство. Не очень надеясь на полицию, дед погибшей, как оказалось состоятельный человек, просит Франческу выяснить, что же произошло на самом деле…
Лондонские бродяги живут в сквоте - два парня и две девушки. Разные причины гонят их на улицы Лондона. У одного из парней душевное расстройство, а родителям стыдно, что об этом узнают все, и проще закрывать глаза на его уход из дома.
Портеры-старшие заломили бедняге Неву руки за спину и вывели его на улицу. Его увезли в золотую клетку, которую они называли домом. Судя по тому, как родители с ним разговаривали, они считали, будто ему четыре, а не двадцать четыре года. Хуже того, они намекнули, что их близкий друг, главный врач какой-то хорошей клиники, хочет испробовать на Неве замечательные новые способы лечения. Светило науки наверняка справится с его нервным расстройством!
Перед уходом Нев попросил:
— Фран, не пропадай. Оставляю тебе свои книги!
— Спасибо, — ответила я, хотя и понимала, что вижу его в последний раз. Поэтому я добавила только: — Удачи!
Наше расставание казалось настолько неизбежным, что он с таким же успехом мог бы отказать мне свои книги в завещании.
Мать Нева наградила меня весьма неприязненным взглядом. Его отец все то время, пока они были у нас, делал вид, будто меня нет. Так он поступал со всеми и со всем, с чем не в состоянии был справиться — например, с болезнью бедного Нева.
Второй - бездомный художник с проблемами социализации. Сама Фран оказалась на улице после смерти отца, а потом и бабушки. Терри замкнута, и никто не знает, откуда она пришла. Однажды они обнаружили ее повешенной. Франческа Варади начинает собственное расследование смерти Терри. Оно приводит ее в поместье Монктонов - семьи Терри.
Я понятия не имела, сколько лет живут лошади, но вряд ли тот самый первый жеребец, Астар, еще жив. Поэтому я спросила, сколько он произвел на свет жеребят и унаследовал ли кто-то из потомков его имя. Может быть, здешних лошадей называли как скаковых — а они, насколько мне известно, получали имена по родителям?
— Нет, только один жеребец носил имя Астар, — ответила Ариадна. — И после несчастного случая его застрелили.
Я так изумилась, что остановилась и издала взволнованный возглас.
Она остановила кресло и оглянулась на меня, вопросительно подняв брови.
— К сожалению, он тоже получил травмы, — пояснила она.
— Ясно… Наверное, сломал ногу? — Я смутно помнила: если лошадь ломает ногу, ее убивают.
— Нет, но у него остались шрамы и испортился характер. Чему вы так удивляетесь? Смерть — не самое страшное. — Она постучала пальцами по подлокотникам кресла. — Бывает и хуже. Когда видишь, что живое существо, которое было таким красивым и о котором так заботились, превратилось в жалкого калеку, неужели гуманнее сохранять ему жизнь? Нет. Иногда пуля милосерднее. Я сама никогда не боялась смерти. Иногда мне кажется, что я слишком долго живу. Древние греки говорили: те, кого любят боги, умирают молодыми. Смерть сохраняет красоту, силу, изящество и невинность. Жизнь постепенно разрушает все достоинства. Красивое существо, изуродованное непоправимо, лучше уничтожить.
Кресло снова ожило, зажужжало и покатило к дому. Я молча плелась позади. Мне хотелось закричать, что она не права. Она неверно понимает смысл жизни. Мир не создан лишь для молодых, красивых и богатых. В нашем мире есть место и для меня, и для Фитиля, и для Безумной Эдны. Безликие планировщики, решившие снести наш сквот, рассуждали точно так же, как Ариадна. Что старый дом уже не спасешь, что его не стоит спасать — слишком далеко зашел процесс разрушения. А мы свое жилище любили, несмотря на облупившуюся штукатурку и протекавшую крышу; если бы нам дали такую возможность, мы бы его спасли.
И все же я понимала: что бы я ни говорила Ариадне, какие бы доводы ни приводила, она бы просто не стала меня слушать. Наконец, я поняла, что так страшит меня в ней. Может быть, точно так же Ариадна страшила и Терри? Терри, куколка, любимая внучка и внучатая племянница, которой суждено было получить все, что могли ей дать Аластер и Ариадна! Но куколка упала с пьедестала и испачкалась. Ожесточилась, испортилась, превратилась в уличную девчонку с плохим характером… У нее тоже остались рубцы. Она стала «изуродована непоправимо».
«Красивое существо, изуродованное непоправимо, лучше уничтожить». Какие ужасные слова! Неожиданно в голову мне закралась ужасная мысль, от которой я похолодела.
Уже прочитала и вторую переведенную книгу серии Энн Грэнджер про Фран Варади - " В дурном обществе".
Цитата
Фран Варади случайно узнала от бродяги Алкаша Алби, что он видел как ночью какую-то девушку схватили на улице и увезли в старой машине. История показалась Фран настолько правдоподобной, что она, преодолев нелюбовь к стражам порядка, пошла в полицию, где от нее отмахнулись, словно от назойливой мухи. Так Фран становится сыщиком поневоле, потому что не может выкинуть из головы несчастную жертву похищения.
История мне не показалась правдоподобной. Если кто не читал - прячу под спойлер.
Девушка, наблюдавшая, как отчим издевался над матерью, готова на все, чтобы лишить его денег. При этом сама - особа препротивная, делать ничего не умеет. И благополучное продолжает жить в его доме!
Цитата
— Тебе нужно понять, — начала она, — что Винсент Сабо — обыкновенный домашний тиран, который обожал избивать жену. Он умеет втираться в доверие, если хочет, и ловко прячет улики. И тем не менее он мерзкий, жестокий садист, маленькое чудовище!
— Приют для женщин! — неожиданно до меня дошло. — Вот почему ты там помогала!
— Конечно. Мы с мамой даже жили там пару недель, когда мне было восемь лет. Она убежала в Лондон, потому что думала, что там он нас не найдет. Но от Винсента Сабо не так легко отделаться. Он выследил нас и уговорил маму вернуться к нему. Обещал, что изменится, и много чего еще наплел. Он не изменился. С месяц вел себя нормально, а потом все началось снова. Понимаешь, его это заводило. Без этого он не мог заниматься сексом. Сначала ему непременно нужно было избить женщину… Он получал от этого кайф.
— Тебя он тоже бил? — спросила я.
Лорен покачала головой; длинные волосы упали на лицо. Она подняла правую руку, чтобы отбросить волосы назад; когда рука упала снова, она очутилась между бедром и подлокотником кресла.
— Он понимал, что этого мама уже не потерпит. Да ему и не нужно было бить меня. Он пользовался мной, чтобы давить на маму по-другому. Он отправлял меня в дорогие школы, на уроки балета, фортепиано. Купил мне пони. У нас был большой, красивый, уютный дом. Ему достаточно было сказать маме, что, если она уйдет и заберет меня, я стану нищенкой, потому что всего этого лишусь. Мама хотела для меня только самого лучшего, и он убедил ее, что ничего страшного не происходит. Что дом, пропитанный ненавистью и страхом, не становится от этого менее желанным.
Лорен тихо и злобно продолжала:
— Не суди мою мать строго! Ей самой не нужны были материальные блага; она терпела ради меня. Когда она познакомилась с Сабо, ей было действительно плохо. Она потеряла все и была на грани отчаяния. Она даже боялась, что не сумеет прокормить меня и ей придется отдать меня в приют. Он появился, словно ответ на ее молитвы, и вначале казался нормальным. Не принцем на белом коне, конечно, но славным человеком, который предлагает ей уютный дом и безопасность для нас обеих…
Как же мама жестоко ошиблась! Сабо оказался вовсе не славным. И безопасности не получилось — во всяком случае, от страха. Только уютный дом оказался настоящим. Мама цеплялась за него, хранила его, если хочешь, от крушения последних надежд.
Взгляд Лорен сделался рассеянным. Она углубилась в воспоминания.
— Я пыталась внушить ей: все, чего я хочу, — увидеть, как она освободится от него и будет счастлива. А она всякий раз отвечала одно: я не понимаю, как мне важно получить хорошее образование, вращаться в хорошем обществе, обзаводиться хорошими друзьями, знакомиться со славными парнями. Она пыталась делать хорошую мину при плохой игре. Если я что-то получала в результате этой мерзкой сделки, значит, она не полностью проиграла.
Непонятно стремление Фран общаться с бомжами - при явной их нечистоплотности и несимпатичности. Я сочувствую Альби - но общаться с ним не стала бы, и кофе пить рядом на скамейке не устроилась бы. Ну вот, может, я плохая, а Фран хорошая. Мне кажется, Ганеш прав, запрещая ей общаться с ними.
Цитата
Я рассказала ему, что побывала в полиции; видимо, но моему тону он догадался, какой я там имела успех.
Ганеш буркнул:
— А что я тебе говорил?
Его слова не утешили, а, наоборот, разозлили меня.
— Опускать руки я не собираюсь! Завтра же пойду искать Алби. Ведь где-то же он есть!
Ганеш встрепенулся:
— Фран, нельзя же заглядывать во все подъезды и расспрашивать алкашей и психов!
Я возразила: не все, кто спит на улице, сумасшедшие и маньяки. Было время — тогда мне пришлось особенно туго, — я сама ночевала под открытым небом.
Мне еще повезло, потому что спать на улице мне пришлось всего одну ночь. Тогда я была совсем юная; случилось это вскоре после того, как бабушку Варади забрали в дом престарелых. После папиной смерти она оставалась моей единственной родственницей; у нее я и жила. Но квартира, в которой мы жили, сдавалась на ее, а не на мое имя, и хозяин тут же выставил меня. Пришлось идти на улицу, со своими пожитками в рюкзаке. Думаю, на мою судьбу домовладельцу было наплевать.
Тогда стояло лето, и я думала — будучи невинной или глупой, это уж как хотите, — что спать на улице, возможно, не так плохо, если пойти в ближайший парк. До того, как покинуть дом, я незаметно для хозяина выбралась на задний двор и стащила кусок брезента из сарая, чтобы поставить палатку. Наверное, вообразила себя героиней из «Великолепной пятерки».[1]
Я совсем забыла, что по ночам парк запирают, и это была только первая трудность. Пришлось перелезать через ограду. Потом выяснилось, что не одна я такая умная. Все скамейки оказались заняты, и у каждого кустика имелся хозяин. На чье-то общество я тоже не рассчитывала.
Многие из тех, кто проводил ночи в парке, оказались нездоровыми во многих смыслах слова. До меня быстро дошло, какой опасности подвергаюсь, и я оставила мысль о палатке. Вместо этого я завернулась в свой брезент, как в доспехи, заползла в самую середину большой клумбы и провела ужасную бессонную ночь среди роз сорта «флорибунда». Я твердила себе: если кто-нибудь попробует напасть на меня, он не сможет приблизиться бесшумно, и я сразу все пойму.
На следующий день мне повезло. Я случайно встретила на улице знакомого, с которым мы вместе занимались на курсе актерского мастерства. Знакомый привел меня в сквот, где жил сам. Мне нашлось там местечко. Дом, который мы самовольно занимали, был предназначен к сносу. Стекла в окнах были выбиты, половицы сгнили, зато там было сухо и безопасно. Поверьте мне, никто из тех, кому не приходилось ночевать на улице, не может по-настоящему оценить, что такое «сухо» и «безопасно».
То был первый из многих сквотов, в которых мне довелось пожить. Я дала себе слово, что больше не повторю своей ошибки и не стану ночевать на улице. На ту ночевку в парке я смотрела как на низшую точку падения. По сравнению с ней все казалось не таким уж плохим, как бы туго мне ни приходилось. В общем, моя жизнь постепенно налаживалась.
И у меня сложилось впечатление, что ее гнетет возможность жить в чистой, цивилизованной обстановке - она тоскует по сквоту! Ну вот как такое может быть? Мне понравилась Дафна - ее квартирная хозяйка. У Фран была она и Ганеш - это, на мой взгляд, вполне достаточно, для того, чтобы начать строить собственную жизнь.
У Эстер Лэттерли безупречная репутация: медсестра, участница Крымской войны, спасавшая раненых солдат вместе с легендарной Флоренс Найтингейл. Благодаря недюжинному уму и смелости она помогла раскрыть не одно дело Уильяму Монку — прежде полицейскому, а ныне частному детективу. Но кто-то решил, что из сиделки выйдет отличный козел отпущения — и вот очередная пациентка умирает от яда, а в сумке у девушки обнаруживают брошь покойной. Теперь Монк должен как можно скорее найти настоящего убийцу, или Эстер не миновать виселицы…
При чтении - очень неприятное ощущение безысходности, ведь доказать никому ничего невозможно, да никто и не ищет доказательств. То есть общее впечатление, что повесить могут просто потому, что ты оказался рядом в купе! Из хорошего - новая встреча с Эстер - англичанкой, которая работала с Флоренс Найтингейл в Крыму. Поднимается тема участия женщин в войне.
Цитата
– Вам после Крыма не кажется все здесь ужасно… пресным, что ли? – с любопытством спросила ее новая знакомая.
Этот вопрос можно было бы счесть просто вежливой попыткой поддержать беседу, если бы в тот момент Эстер не видела напряженного лица собеседницы и ее проницательного взгляда. Что ей ответить? Работа медицинской сестры была, как правило, утомительной и монотонной при всем разнообразии ранений, с которыми приходилось иметь дело. Сейчас вместе с опасностями и риском, которыми была полна жизнь мисс Лэттерли в Крыму, ушло в прошлое и крымское чувство товарищества. Правда, вместе с ним ушли голод и холод, страх, гнев и скорбь…
И спойлер для тех, кто прочитает книгу.
На редкость неправдоподобная семейная история Феррелайнов! Просто на редкость! И так же на редкость неприятная.
Наверняка, хорошая книга. Вот это: "очень неприятное ощущение безысходности, ведь доказать никому ничего невозможно, да никто и не ищет доказательств" думаю, очень похоже на реальность.
Роман израильской писательницы Батьи Гур (1947–2005) — психологический детектив, написанный по классическим канонам жанра. В кибуце — общине, где все друг друга знают и считают себя одной семьей, — убита женщина, и убийцей может быть только член этой семьи. Инспектору Михаэлю Охайону, постоянному герою автора, приходится погрузиться в сложный, далеко не идиллический и даже жестокий мир замкнутой общины, чтобы разгадать имя преступника. Русским читателям творчество Батьи Гур знакомо по роману «Убийство в субботу утром» («Текст», 2007).
Психологический детектив ( я предполагала, что будет полицейский детектив, но нет)- события развиваются в замкнутой общине и фактически герметичны. Очень подробно описана жизнь в кибуце, мечты, повседневные события, производственные планы и семейные драмы ее жителей. Убита одна из руководителей общины- и причины смерти нужно искать и в ее личной жизни, и в общественной. Я читала раньше у Улицкой о кибуцах. На этапе послевоенного строительства страны в кибуцах все было подчинено идее скорейшего становления. Люди должны были работать - для этого их освобождали от домашнего приготовления пищи, давали минимально необходимый набор вещей и обежды. Чтобы оба родителя имели возможность работать, дети проживали отдельно от родителей, под присмотром воспитателей. При том, что их обеспечивали всем необходимым, и может быть в большей мере, чем могли бы обеспечить собственные родители- дети есть дети, они скучают по маме с папой, испытывают ночные страхи, мучаются с подростковыми проблемами.
— А что плохого в том, как мы воспитываем наших детей? — закричала Дворка. У Моше дрожали руки, когда он встал и посмотрел на Дворку и на тот ряд, где сидели пожилые члены кибуца, совершенно по-новому — тяжело и непримиримо. — Я скажу, что именно не так. Во-первых, плохо уже то, что мы об этом ни разу не говорили. Вы не позволяли говорить об этом и не хотели слушать. Я хорошо помню, как Срулке старался отвести меня в дом для детей, когда я ночью сбежал оттуда. Главное, что я понял после смерти Оснат, — это то, что нельзя молчать. Я хочу сказать свое слово, а вам придется меня выслушать. У нас сегодня такое же собрание, какое описано в книге «Наша коммуна». Я читал этот сборник монологов, в которых автор изливал свою душу, и первой моей мыслью было — до чего все изменилось с тех пор! Общее собрание превратилось в штампование: эту просьбу удовлетворить, в той — отказать, да еще в обсуждение мелких организационных дел. Что вы знаете о нас? Возможно, вы знаете, когда мы научились ходить или когда у нас появился первый зуб, но о том, что происходит в нас самих, у вас нет ни малейшего понятия. Вы никогда не говорили с нами, если не считать шуточек и пародий, которые появлялись по случаю юбилеев кибуца или бар-мицв. Это не значит, что в нашем взрослении не было ничего хорошего. Но разве можно забыть те страдания, которые мы испытывали по ночам, когда вместо матери к нам подходила чужая женщина, а вместо отца — чужой мужчина? — Михаэль слышал, как тяжело дышала Авигайль, и чувствовал, как ее рука гладила его руку. — Моя мать Мириам, — произнес Моше сдавленным голосом, — которую вы все знали, была простой и прямой женщиной. Она трудилась всю свою жизнь и никогда не выступала на общих собраниях, но всегда была преданным членом кибуца. — Он огляделся. Никто не говорил, никто не шевелился. Все пристально глядели на него — кто с негодованием, кто с удивлением. — Моя мать, — повторил Моше, — часто рассказывала мне о том, как вы вышвырнули первую воспитательницу Голду. Я помню ее имя только по рассказам матери, поскольку, как мне говорили психологи, человек не может помнить о том, что происходило, если ему было меньше полутора лет. А вы вышвырнули ее как раз тогда, когда мне было полтора года. А что было, когда я был еще младше? Где вы тогда были? Мириам сказала, что она запомнила меня, когда я только научился ходить и пытался ручонкой ухватиться за платье воспитательницы, а та отталкивала меня, всего в слезах и соплях. Где вы были тогда? — Его взгляд был направлен на Дворку, которая не опустила своих глаз. — Я хочу знать, где были вы? Что вы думали, когда по ночам нам было страшно? Как вы согласились с тем, что мать могла видеть своего ребенка только полчаса в день? Вы решили, что семья — ничто, а общество — все, и сами же посмеивались над этим во время праздников. Все, что Оснат говорила мне, — чистая правда. Она говорила, что вы противитесь изменениям потому, что сами чувствуете за собой вину. И чтобы защитить себя и оправдаться, вы хотите сохранить это безобразие! — Услышав недовольный ропот, Моше отмахнулся. — Не пытайтесь заставить меня замолчать. С этим пора кончать! Это слишком долго длилось. Может быть, у вас есть свои аргументы — трудности вашей жизни и все такое, — но мы должны положить конец вашим глупостям. Я хочу сам целовать своих детей на ночь, хочу слышать, когда они кашляют в соседней комнате, а если им снятся кошмары — пусть бегут к моей кровати, а не к местному телефону. И пусть не бегают по ночам в поисках родителей, спотыкаясь о камни и видя в каждой тени чудовище, а потом оказываясь перед закрытой дверью родного дома. Мои дети буду со мной, а остальное не имеет значения. Он прервался, и его глаза встретились с глазами сидящих в первом ряду. — Вы свыклись со своими ошибками, как это случалось в других кибуцах, — продолжил он уже более спокойным голосом. — Я хочу, чтобы вы почувствовали свою вину. Лотты уже нет с нами, но будь она здесь, я бы знал, что ей сказать о том времени, когда моя мать могла видеть меня только полчаса в день, и о том, чем были для нас ночи. Вы устроили все так, чтобы вам было удобно. Ради идеалов равенства вы развили в нас групповое «эго», но при этом разрушили наше личное, собственное «эго». Как вы думаете, могли дети, рядом с которыми никого нет ночью, расти здоровыми и уверенными в себе? Я уже не говорю о подростковом возрасте, когда мы все должны были мыться в общем душе, и о других ваших блестящих идеях. Я сыт по горло. Мне надоело играть в прощение и понимание трудностей прошлого. Я хочу понять, что руководило вами, когда вы запирали детей в доме и говорили охране, чтобы она проверяла нас дважды за ночь. Целых два раза! А мы иногда стояли и колотили в дверь ночи напролет и плакали, но никто к нам не приходил. Мне становится плохо каждый раз, когда я об этом вспоминаю. Это приводит меня в бешенство. — Моше наклонился вперед и прокричал: — Подумайте о маленьких детях этого поколения, которые стоят и плачут за закрытой дверью!
На момент написания книги эта община отмечает 50 лет существования и уже практически единственная, в которой дети живут отдельно от родителей. Оснат, убитая женщина, как раз была за совместное проживание родителей и детей. И назрела необходимость строительства дома престарелых- однако это благое, в общем, дело тоже находит противников, в том числе среди немолодых членов общины. Они боятся, что их хотят устранить от управления коммуной. В общем, если есть чисто английское убийство, то здесь как раз чисто еврейское.
Обаятельный герой расследования- Михоэль и его помощница Авигайль распутают узел личных и политических проблем.
Элен Макклой (настоящее имя - Ворелл Кларксон) (1904 - 1993) родилась в Нью-Йорке. Ее мать была профессиональным писателем, а отец редактором "Нью-Йорк Ивнинг Сан". Получив образование в Сорбонне (Париж), Элен работала репортером у заправилы «желтой прессы» – мультимиллионера Уильяма Херста, критиком и обозревателем различных журналов в Лондоне. Вернувшись в 1932 году в США, она публикует свое первое произведение - "Танец смерти". В 1938 году это произведение выходит в окончательной редакции. В этом романе появляется постоянный герой большинства произведений - психиатр доктор Бэзил Виллинг. Романы Элен Макклой можно отнести к жанру психологического детектива-триллера. Вступление к опубликованному издательством Терра-Книжный клуб сборника наглядно демонстрирует рождение и тиражирование "сказок" на основе биографий писателей. Согласно автору вступления, Элен Макклой начинает писать по подсказке своего мужа - писателя Девиса Дрессера, известного любителям детектива как Бретт Холлидей. Для автора статьи неважно, что первая публикация писательницы была в 33 году, а замуж за Холлидея она вышла в 1946. Чтобы сгладить возможные противоречия, он устраивает им свадьбу в Англии, откуда Элен уехала за 14 лет до своего замужества. Эленн Макклой и Бретт Холидей основали совместное литературное агентство и издательскую компанию для публикации приключений частного сыщика Майкла Шейна, которые писал Холлидей со товарищи. В 1961 году детективная пара разводится.
"Две трети призрака" - старинная салонная игра, где не ответивший на очередной вопрос участник теряет треть своего права продолжать игру. Не ответивший на три вопроса - выбывает из нее. Он становится призраком. Невинная игра станет последним событием в жизни одного из участников. Выпив цианистый калий, он из призрака воображаемого становится реально выбывшим игроком. Первые шаги расследования приводят к новым загадкам - кем был погибший в жизни? Его личность столь же призрачна, как и неудачная игра.
Автор-американка, но роман читается, как хороший классический английский детектив. На званом вечере, где один из гостей отравился цианистым калием, присутствуют его жена, семейные пары издатель и литагент, пара случайных гостей и два критика. Да, самое главное- по приглашению хозяина там находится Бэзил Уиллинг- он и проводит расследование. То есть детектив типично герметичный, со сложными взаимоотношениями внутри группы- как раз, как я люблю! Финал неожиданный, по дороге к нему предстоит много думать. Я с удовольствием провела это время. Рекомендую!
На радостях скачала еще три романа Макклой - и ага! Я его уже читала!!!! Цитата от 18.08.2015.
Цитата
Элен Макклой - Убийство по подсказке
Дерзкое убийство совершено прямо на театральных подмостках, во время спектакля. Помощник окружного прокурора Базиль Уиллинг, главный герой романа Эллен Макклой "Убийство по подсказке", поставлен перед необходимостью решить сложнейшую криминальную головоломку.
Только начала, и что могу сказать сразу: либо стиль у автора хромает, либо перевод отвратительный. После замечательного стиля и великолепного перевода детективов Перри прямо страдаю! Как есть засохший бутерброд после свежей булки с маслом!!!
Нет-нет! Я потом вчиталась, и главный герой мне понравился. Убийство похожее часто бывает- у Эдигея было, и у Найо Марш. Все равно интересно- из группы герметичных. Существенный минус - книга плохо вычитана, прямо хочется дать по рукам.
Домучила ( в связи с загруженностью по работе) и домучилась сама. Если бы этот роман мне попался первым в серии при Базиля Уиллинга- так и бросила бы. По сравнению с первыми двумя прочитанными- просто бледное подобие. Во-первых, сам Базиль появляется в последней четверти романа, к шапочному разбору. Но правда, все ружья, развешанные на стенах, у него стреляют, все логично и увязано. За исключением того, что тема гитлерюгенда мне крайне неприятна, особенно в контексте детектива. Во-вторых, удручающее обилие философствований и психоанализа, вдобавок я еще и не со всем согласна. Из плюсов: прекрасная Шотландия , природа, горы, прямо ощущается влажный сырой воздух, пахнет вереском. И была у автора задумка насчет легенд шотландских, и пиктов- но не дожала, перевела все в реалии современного мира- в 1947 год. Советую только тем, кому уж очень понравились первые две книги Макклой.
— Далеко ли до озера? — поинтересовался я. — Около шести миль, — сказала она, с недоумением взглянув в мою сторону. — Но там нет ничего интересного — большой резервуар воды да горный хребет Бен Тор. — Где проходит туда прямая дорога? Она махнула рукой через пастбище, указав на окружавший его сосновый бор. — Там, в чаще, вы найдете тропинку. Затем выйдете на болото. Пойдете по берегу реки Тор и, миновав долину, дойдете до озера. Не положить ли вам в сумку завтрак? — Нет, благодарю вас. Еще рано. Думаю, что вернусь Домой около часа дня. Она проводила меня скептическим взглядом. Я зашлепал по болотистым зеленым пригоркам пастбища. «Тропинкой» оказалась оленья тропа. Я сильно подозревал, что ею стали пользоваться люди, после того как ее проложил бойкий олень. Вскоре я на самом деле увидел его следы. Других признаков животного мира там не было. Чем дальше я уходил в лесную чащу, тем слабее доносились с фермы привычные домашние звуки, мычание коров и блеяние овец, — и вскоре со всех сторон подступила тишина, словно в пустом соборе. Слабое пошаркивание подошв о скользкий ковер из опавших сосновых иголок было единственным звуком, и даже он казался грубым нарушением тишины, — неслыханное вторжение туриста, который бесцеремонно и напористо продвигается в проходе между скамьями в храме без всяких коленопреклонений. Смолистые колоннады стройных деревьев бесконечными рядами высились передо мной, они росли среди толстого слоя слежавшихся иголок, стремительному вытягиванию кверху не мог препятствовать густой подлесок. Над головой зеленые ветки переплелись и образовали толстую и надежную крышу, которая не пропускала и капли дождя, и я таким образом все это время оставался сухим. Ни птица, ни порыв ветра не тревожили эту благоговейную тишину. У меня складывалось впечатление, что я вступил в вакуум, в котором движение отличается быстротой и бесшумностью, так как ему не препятствует воздух, в вакуум, в котором жизнь приостанавливается, как и смерть. От этой сказочной иллюзии не осталось и следа, когда я вдруг наткнулся на следы человека, ясно отпечатанные на влажной сырой земле. Две — три пары следов человеческих ног, отличавшиеся друг от друга по форме и по размерам. Их оставили здесь совсем недавно. Вначале, вероятно, шел ребенок, а за ним мужчина с женщиной. Я ускорил шаг. Полоска опалового неба, просквозившая между колоннами стройных деревьев, подсказала, что я нахожусь на лесной опушке. С левой стороны до самого горизонта простиралось болото, застывшее словно ледяная штормовая волна. Справа оно постепенно уходило ко дну долины, где стремительные воды реки облизывали валуны, сжимавшие русло. Там, где долина сужалась, через реку был переброшен на большой высоте узенький мостик, и я увидел противоположный берег, скрытый за густой завесой листвы растущих на склоне берез. Прямо впереди меня была величественная, похожая на палатку, гора, возвышавшаяся над другими, меньшими вершинами, — это и был горный хребет Бен Тор.
Крепко сбитые кресла из викторианского орехового дерева выстроились перед камином. На них мы и сели. — Живописный. По-моему, я неверно выразился. Она вскинула свои черные брови, и в ее пугливых газельих глазах появилось сардоническое выражение. — Если бы вам удалось убедить Стоктонов в том, что это — весьма живописное место, то мы смогли бы вновь жить в Крэддохе! Так все первоначально и обстояло. Мы должны были сдать в аренду Инвентор, а жить, как и прежде, в Крэддохе. Но мистера Стоктона не так легко обвести вокруг пальца. Когда около года назад он приехал сюда, мой отец попытался убедить его, насколько здесь живописное и романтическое место, как ему будет приятно жить в настоящем замке без электрического освещения и водопровода. Мы показали ему портрет Марии Стюарт работы Клуэ, продемонстрировали комнату, в которой спал Клеверхауз, а также предполагаемые капли крови в банкетном зале, где шестеро из рода Макнейлов Барров были предательски убиты во время перемирия, даже дыру в полу склепа, где трое из Ловат Фрейзеров были заживо погребены, а их скелеты откопаны только около шестидесяти лет назад. Но он все время задавал сбивающие с толку вопросы о канализации и центральном отоплении. Наконец он сказал, что это место ему совсем не подходит. Само собой разумеется, мы отлично понимали, что оно не подходит и нам, но мы все же надеялись, что оно ему понравится. К сожалению, у него не оказалось никакого чувства истории. Когда отец вез его на машине на вокзал, то он, увидев через кроны деревьев Крэддох, заявил: «Вот прелестный домик. Вы его сдаете?» Ну, сами понимаете, мы его не сдавали, так как сами в нем жили, но отец показал ему дом, и он пришел просто в восторг от канализации, проявив полное безразличие к тому, что там никогда никто не был ни убит, ни подвергнут пыткам. Отец распорядился, чтобы его агент по недвижимости запросил с него двойную цену по сравнению с Инвентором, надеясь, что это отобьет у Стоктона охоту жить в нашем доме. Но они слишком англичане, чтобы знать истинную цену деньгам… Итак… — она вздохнула. — Мы выехали из своего дома, а Стоктоны въехали в него, и вот в результате мы живем здесь, в этом холодном, в самом неудобном замке, в котором гуляют все сквозняки, в самом центре Шотландии. Снаружи он не производит впечатление громадности. Но стоит войти в него, как он тут же расползается. Мне приходится шагать чуть ли не полмили от спальни до столовой. В этом замке почти нет мебели, так как в нем никто не жил на протяжении последних двухсот лет.
